— Я не болтаю. Просто ночь такая… страшная. Правда, Клим, жутко ночью одному?

— Ты ж не одна.

— Ой, Клим, ничего ты не понимаешь! Клим…

— А?

— Скажи… как людей арестовывают: по ночам, да?

— Каких людей? — удивился Клим.

— Ну, милиция. Всяких там… преступников, — дрогнувшим голосом произнесла Лидочка.

— Ладно тебе, — хмуро ответил Клим. — Тоже придумаешь…

— Нет, ты скажи.

— Зачем? Тебя ж арестовывать никто не собирается.

— А вдруг?

— Слушай, Лид, — не вытерпел Клим, — ты о чем другом говорить можешь?

И тут вдруг Лидочка заплакала, да так горько, безутешно, утирая варежкой слезы, что Клим растерянно остановился.

— Да что с тобой творится? — спросил он.

Но Лидочка вместо ответа уткнулась лицом ему в грудь и заплакала еще сильнее, а Клим неловко гладил ее по голове и не знал, что сказать.

— Ну, чего ты… чего ты?.. — бормотал он.

— Страшно… — сквозь слезы проговорила Лидочка. — Очень… мне… страшно… по ночам… и днем тоже страшно. Не могу я так…

— Ну чего ж тебе страшно, глупая?

— Всю… всю кровь они из меня выпили! — рыдала Лидочка. — Всю… всю…

— Да кто, кто? — с нарастающей тревогой спрашивал Клим.

— Ой, ничего ты, Клим, не знаешь! Я… сначала думала, что легко это… А теперь не могу!.. Деньги их мне руки жгут!.. Ой, пропала я!.. Жизнь моя проклятая!.. — почти истерически выкрикивала Лидочка.

— Ну, вот что, Лид, — сурово сказал наконец Клим. — Будешь толком-то говорить? Будешь или нет?!

— Что?.. Что говорить?.. — опомнилась вдруг Лидочка и так затравленно, с таким отчаянием и страхом взглянула на Клима, что у него невольно сжалось сердце.

Они еще долго бродили в ту ночь по Москве. Но Клим так ничего и не мог добиться от девушки. Ее все время бил какой-то нервный озноб; она то плакала, то начинала с ожесточением, истерически ругать кого-то.

Только один раз у Лидочки вдруг сорвалось с губ имя «Мария».

— У-у, проклятущая!.. Убила бы ее!.. Вместе с этим толстым боровом!.. Ой, убила бы!..

И она снова разрыдалась.

Было уже очень поздно, когда они подошли наконец к ее дому.

На прощание Клим крепко прижал Лидочку к себе и поцеловал в губы. Она на секунду замерла в его объятиях, потом вырвалась и убежала.

На обратном пути Клим пытался заставить себя разобраться во всем том странном, непонятном и тревожном, что услышал только что от Лидочки. Но на губах он все еще ощущал ее влажные, соленые от слез губы, и мысли его путались.

Прежде чем зайти в подъезд, Сенька Долинин окинул взглядом новый корпус Управления милиции. «Да-а, хозяйство! — озабоченно подумал он. — Иди тут его сыщи». Однако он решительно толкнул тяжелую дверь и, поднявшись на несколько ступенек, очутился в просторном вестибюле. В обе стороны уходили коридоры, а прямо перед Сенькой оказалось окошечко бюро пропусков. В глубине вестибюля виднелись будки с телефонами.

Сенька с независимым видом подошел к дежурному милиционеру.

— Мне тут по служебному делу в МУР надо бы позвонить, товарищу Коршунову. Телефончик не подскажете?

Милиционер окинул взглядом щуплую Сенькину фигурку, недоверчиво посмотрел в его лучистые, с лукавыми искорками рыжие глаза, однако взял привычным жестом под козырек и вежливо ответил, что такого сотрудника он не знает, а звонить надо дежурному по МУРу, и указал на телефоны.