А за ним упали первые капли дождя.

Сова умерла… Он на самом деле все еще не мог поверить в это. Сова была лишь легким пушистым комочком, когда он выкормил ее и научил летать, пряча от посторонних глаз. Иначе Драга могла бы убить ее. Научив ее летать, он сделал ее свободной и пожелал ей быть в постоянной безопасности. А через некоторое время он спрятал в ней свое сердце, надеясь на то, что уж там-то Драга никогда его не найдет его. Это было не слишком давно.

Но вот теперь Сова ушла, а он даже не знал, что она была в опасности. И ему казалось, что все, ранее знакомое ему, теперь изменилось. Над головой сверкали молнии. Он мог бы успокоить их, если бы без сомнений знал, что именно этого желает. Он мог бы освободиться, если бы ему не хотелось одного больше чем другого. Но Совы больше не было, как не было и Драги, а причудливый рисунок из пятен его крови, смываемый с листьев каплями дождя, в том самом месте, где он стоял, подогнув колени, был схож с тем очарованием, с которым его тюремщики спорили о том, будет ли достаточно мудрым решение убить его. Он мог бы предложить им и свое мнение, но это могло показаться излишним: лешие уже отдали им свои приказы, и он почувствовал на самом деле самую настоящую боль в своих руках, которая очень кстати отвлекала его от желаний. Он все еще не мог собрать все отдельные кусочки своего волшебства в единое целое, не мог отважиться на это, и поэтому чувствовал себя как слепец.

— Поднимайся — повторил Петр, обращаясь к нему. Он встал, стараясь поймать каждый его взгляд, и всем сердцем желал добиться дружеского расположения от этого обычного человека…

Но при этом почувствовал мгновенное вмешательство со стороны Саши, повернул голову и в тот же самый момент, когда он взглянул на Сашу, тот пожелал ему стать беспомощным и тихим.

Затем, по непонятным причинам, все обрело определенный порядок: он почувствовал то, где они оба стояли, ощутил границу между естественным миром и волшебством, и на мгновенье сплошной ужас поколебал его уверенность на этом пути.

Он сжал свои руки, в надежде ощутить мгновенную боль, рассчитывая, что это поможет ему обрести разум. Он знал старое правило: думать о текущей воде, когда все складывалось из рук вон плохо. Вода и камни не вызывали страха, это были всего-навсего перемены без перемен. Таким образом он успокоился и пришел в себя, а затем вновь взглянул на Петра…

И тут же с полным простодушием послал свое сердце в этом направлении, точно так же, как он когда-то отослал его к Сове. Он рассчитывал, что обычный человек, вроде Петра, сможет воспользоваться им не больше, чем глупая птица, и это, кроме того, может умиротворить Сашу: ведь еще никто и никогда не говорил, что Кави Черневог обыкновенный трус.

Но Саша перехватил этот бросок, не заботясь о собственном состоянии, и отправил его назад, к нему, с таким сильным желанием, что он не смог защитить себя против этой атаки. Он припомнил тот момент, когда отправил сердце к Сове, и из его глаз полились слезы, до того Саша расстроил его. А в это время Петр, совершенно чуждый всему происходящему, сказал:

— Найди Ууламетса! Мисай забыл туда дорогу, так же как и я!

На что Саша ответил рассеянно:

— Я так не думаю. Вероятнее всего, что-то должно появиться, чтобы указать нам путь, например, призрак.

— В лесу есть еще этот проклятый оборотень! — сказал Петр. — Мы встречали его! Нет уж, спасибо, с меня хватит!

Черневог прислушивался к спору, вспоминая свой дом, Ууламетса, пришедшего его убить, и весь их поединок, борьбу того самого волшебства, которое старик ненавидел всю свою жизнь… («Дурак!» Так Ууламетс бранился, когда первый раз застал его за этим занятием, в том самом доме у реки, где Кави жил, будучи его учеником. «Неужели ты не знаешь, что нет ни одного созданья, которое будет помогать тебе в поисках свободы? Все, кто даже поклянется тебе в этом, будут хотеть лишь тебя, вот что они будут хотеть на самом деле, малый, и никогда не пытайся думать иначе! В один прекрасный день они изменят тебе, при первом удобном случае, и вот тогда у тебя вообще не останется никакой надежды!")

И это было правдой.