— Он сформировал тебя так, чтобы ты был слепым орудием в его руках, — заметил Черневог, на этот раз он говорил вслух, стоя сзади него. — Ууламетс никогда не имел друзей, и ты прекрасно знаешь об этом. Разве ты забыл?

То, что он слышал сейчас, уже не было детскими заблуждениями, это были устоявшиеся мысли, и Саша даже взглянул на Кави Черневога.

— Ты увлекаешься колдовством, — продолжал тот, — и старик тоже делал такие попытки. Только один Бог знает, куда они в итоге завели его.

Саша с трудом вспрыгнул на спину Хозяюшки и сверху еще раз посмотрел на него.

— Оставь меня в покое! — сказал он в очередной раз, а Петр подошел к ним ближе, ведя Волка в поводу, грубо оттолкнул Черневога от Хозяюшки и сказал:

— Иди, иди. Не пытайся прибрать к рукам никого из нас.

Черневог, должно быть, внутренне сопротивлялся такой грубой выходке, если бы его неожиданный гнев не нашел более определенного направления: Саша почувствовал в этот момент, как на него пахнуло холодом, но более Черневог ничего не сделал, а Петр, оставшийся таким образом невредимым, подал Саше мешок с горшками и связку книг.

Господи, он совсем забыл про эти книги…

— Петр, — прошептал он, как можно теснее прижимая мешок к себе, — будь поосторожнее с ним. Не задевай его, и не делай впредь ничего подобного!

— Со мной ничего не случится, малый, ничего. Ты только позаботься о нас, хорошо?

Петр повернулся и отошел от Саши. Саша со всей осторожностью пристроил книги и мешок с горшками впереди себя. Черневог стоял, поджидая, когда Петр водрузится на Волка. В этот момент Саша вдруг отчетливо подумал о том, что следует направить к реке именно Волка, потому что его нос был пожалуй самым лучшим проводником в сложившихся обстоятельствах, когда неустойчивые попытки использовать колдовство в этой мертвой тишине заканчивались явной неудачей.

— Не управляй Волком, пусть он идет без поводьев, — сказал он Петру. — Я думаю, он найдет дорогу.

— Хорошо, — сказал Петр, неодобрительно взглянув на него, и перестал натягивать повод.

Разумеется, можно было попытаться не прибегать к суждениям Ууламетса, можно было совершенно искренне не делать этого, но Сашины собственные мысли работали с большим трудом и детали событий продолжали ускользать от его внимания.

Он даже подумал о том, глядя на Черневога, идущего впереди Хозяюшки, было ли это его желание или это было желание Черневога — заставить лошадь искать дорогу к реке?

Он тут же поймал себя, что все еще думал о том пушистом белом клубке, с острым и прожорливым совиным клювом, который так неосторожно налетел на меч…

Но как только он отделался от этой мысли, как тут же ее сменили воспоминания о сером камне и сплетенных в кольцо колючих кустах. Он знал, откуда могли проникнуть к нему подобные мысли. Чтобы отвлечься, он некоторое время прислушивался к лошади и пытался уловить запахи реки… Но Черневог упорно проскальзывал в его мысли, откровенно колдовским способом, идя рядом с его лошадью с понуро опущенной головой:

«Это Драга попыталась с помощью Совы завладеть мной. Я был совсем глупым мальчишкой, и она надоумила меня отыскать это гнездо. Теперь я думаю, что именно так и было. Я подозревал, что она убила мать этого птенца, намереваясь заставить меня, чтобы я спрятал у него свое сердце. Ей казалось, что Сова была подвластна ее колдовству. Именно так оно и было, пока я не убил ее».

Это страшное признание, подумал Саша, жалея Черневога, хотя это и была с его стороны безобразная уловка: он тут же подумал о Воджводе и о своем собственном воспитании, когда в лучшем случае это было лишь невнимание, а в худшем — откровенная постоянная жестокость.