— Петр, я не знаю. Он говорит, что если волшебство наложит руки на колдуна, подчинив его себе тем или иным образом, то тогда оно будет способно делать в нашем привычном мире все, чего оно не может делать без такого условия. Он утверждает, что когда оно доберется до него, то следующими окажемся мы.

— И каково же мое место во всем этом?

— Он хочет поместить в тебя свое сердце, чтобы заняться своим колдовством с минимальным риском для себя.

— Он сумасшедший!

— Я не думаю, что он сумасшедший, но я определенно знаю, что нам он не друг. И я не могу сказать, насколько он правдив. Его книга ничем не помогла мне. Я не знаком с волшебством, по крайней мере с тем, которым владеет он. Этого не знает даже Ууламетс.

Петр прикусил губу.

— Твое волшебство, его волшебство: для меня в этих словах очень мало здравого смысла, ты и сам знаешь об этом.

— Каждый колдун пользуется лишь определенным видом волшебства. Ведь колдун получает его в дар при рождении. Но какой бы ни был этот дар, с возрастом ты не сможешь так просто воспользоваться им. Возможно, что в этом случае твои знания становятся все больше и больше, и гораздо труднее выяснить с достоверной точностью, чего именно ты хочешь. Вот, к примеру, этот кувшин с водкой… Ууламетс сказал, что такая работа удается лишь раз или два в жизни, и это самое настоящее волшебство, которое удалось мне. Этот факт не имеет ничего общего с миром естественных вещей и во многом совпадает с другими разновидностями волшебства. Но я не могу повторить его. Ууламетс прав: когда ты становишься старше, то начинаешь видеть, сколь сложен окружающий тебя мир вещей, и становишься не уверен в своей правоте…

— На этот счет все колдуны имеют очень плохие привычки.

— Очень жаль.

— Саша… только честно ответь мне. Что означают все эти разговоры о сердце и что именно он собирается сделать?

— То же, что он сделал с Совой. Но я не знаю, как это может сказаться на тебе.

— Если он поймет, что я могу сопротивляться ему, то вполне возможно, что он и не предложит мне этого.

— Не знаю. Я не уверен… — Саша тут же поймал себя на слове и взъерошил рукой волосы. — Извини, Петр… Господи!

— Но я ничего не понимаю в этом: волшебство, которое на самом деле волшебством не является…

— Я пользуюсь волшебством, Петр, но с его точки зрения это вообще не волшебство.

Петр внимательно посмотрел на него, и в этом взгляде было заметно замешательство.

Саша бросил в его сторону беспомощный взгляд и сказал:

— Мы ведь понимаем, что имеем в виду.

— Господи.

— Я использую то, что получил в наследство при рождении. Я передвигаю мелкие камни, и это являет собой всего лишь самую незначительную часть волшебства. Но зато это моя часть. Он же замахивается на гораздо большее, чем получил от рожденья. И этот факт является уже большим отличием. Он никогда не беспокоился о мелких камнях, он хотел двигать и рушить целые холмы, что ему и удавалось. Он никогда не принимал в расчет последствий, потому что волшебство способно отгородить его от их воздействий, и никак не заботился об остальном мире.

— Ты хочешь сказать, что он в какой-то мере криворукий?

— Да, в некотором роде. Но так можно было бы рассуждать, имея дело с дураком, однако он уже сформировался как колдун. Он без труда может делать мелкие вещи, и вещи крупные. Подобно тому, как я вытягивал силы из деревьев, он черпает их в том самом месте, откуда приходит Малыш.

— Так значит поэтому Малыш остерегается его?

— Возможно. Я не знаю, что именно он может делать, и я не знаю, каково вообще то место.