— Это не мой дом.

— Я уверена, что папа предназначал его тебе.

— Твой отец оставил мне только книгу, и ничего больше.

Ложка стукнулась о стол.

— Папа оставил тебе еще много чего.

Наступила долгая тишина.

— Не так много, как ты воображаешь, — сказал он. Он хотел, он пытался сказать это уже много лет. Но теперь он видел, что эти слова не оправдали его надежд, видел по линиям ее подбородка.

— Ты не знаешь, что я воображаю.

— Ивешка, — сказал он, углубляясь все дальше и дальше в ту область, где разговор может стать опасным. — Ивешка, ведь ты не хочешь, чтобы я оставался здесь? Не так ли?

— Я никогда не говорила, что не хочу видеть тебя в доме. Я не хочу видеть тебя здесь, сейчас, вот и все. Я не хочу видеть тебя в моей кухне и не хочу вести разговор об этой проклятой лошади. У меня уже голова разболелась от разговоров о ней!

— Ты злишься на меня.

— Я не злюсь на тебя! — Она швырнула кухонное полотенце. — Ты так ничего и не понял, Саша Васильевич. Я не знаю, кто вбил тебе в голову эту мысль о баннике, но ты поступаешь как настоящий дурак, ты уже целый месяц ведешь себя как дурак, и я хочу, чтобы ты прекратил это! Если тебе так необходим банник, пожелай сам все, что только хочешь.

— Вот об этом-то я и беспокоюсь, — сказал он. Ему хотелось, чтобы она знала, как он был смущен и испуган, потому что он не был таким, как ее отец, и даже не был уверен в том, что знал, как тот хотел удержать их от совместной жизни под одной крышей, равно как не знал и того, была ли мысль о постройке отдельного дома его собственной мыслью, или она все-таки принадлежала Ууламетсу.

Это вывело Ивешку из равновесия. Она хотела чтобы он вышел из кухни, хотела чтобы он отстал от нее со своими желаниями и со своими опасениями, хотела запретить разговоры о постройке еще одного дома, хотела чтобы он не расстраивал Петра своими мыслями и никогда не говорил с ней об отце, прекратил желать по три-четыре вещи одновременно и вообще прекратил что-либо желать. Она крепко сжала руки и прикусила губы, прежде чем какое-нибудь слово могло сорваться с них.

— Я нахожусь в затруднительном положении, — сказал Саша, очень осторожно, — и даже если никто из нас не считает, что это правда, я знаю, что на самом деле это так. Ведь очень трудно находиться всегда рядом с Петром…

— Но я не чувствую в этом никакого неудобства, хотя все время нахожусь рядом с ним!

— А я чувствую, — сказал он, напрягая свою волю и желая, чтобы она была откровенной с ним. — По крайней мере для меня этих ощущений вполне достаточно, чтобы так говорить, а кроме того, я жил в городе, среди людей…

— Я далеко не дура! И не принимай меня за такую!

— Я знаю это.

— Я устала слушать об этой проклятой лошади! Я не хочу ничего желать, я хочу только мира…

Она остановилась и прикусила губу, надеясь, что это желание сохранится. Он попытался помочь ей.

— Пожалуйста.

—… мира для всех нас, — твердо закончила она. — И оставим все это как есть.

— Ивешка, я не совсем уверен в происходящем, я не уверен в том, что мы делаем.

— Оставь это в покое! — сказала Ивешка. Она отвернулась от него и начала поправлять стол.

Саша же продолжал:

— Так ты поможешь мне отыскать банника?

— Я до сих пор не понимаю, зачем. Я не понимаю, почему он имеет такое значение, и не понимаю, как могу остановить тебя, когда ты собираешься сделать что-то. Здесь просто не о чем говорить.