Но они так ничего и не добились от банника. Слышался только скрип и потрескивание дающих осадку бревен, хотя вопрос об их будущей жизни был задан вежливо и уважительно.

Да, это не их прежний банник, как сказала Ивешка, и Саша был тоже уверен в том, что это не тот банный старичок из ивешкиного детства, и даже не то злобное созданье, которое сбежало от Ууламетса, а что-то еще более тайное и мрачное, что-то, как Саша едва мог разглядеть на таком большом расстоянии, имевшее скорее сходство с оборванным одичавшим мальчишкой… с когтями, которые оставили кровоточащие царапины на его руке.

— У нашего никогда не было таких глаз, — сказала Ивешка, обхватив себя руками, когда медленно обходила помещение бани. — Наш никогда не бросался ни на кого, он вообще никогда не издавал никаких звуков, а был такой маленький старичок, который иногда оставлял следы на снегу, особенно когда мы приносили ему водку. Он напивался и сидел в уголке, а когда мы приходили в баню, то показывал нам виденья, в которых, правда, никогда не было никакого смысла. Они никогда не относились ни к чему, хоть чуть-чуть важному. Но этот…

— Я принесу кувшин с водкой, — сказал Саша, очень желая попытаться хоть что-то сделать, и уже открыл дверь, как заколебался, подумав о безопасности Ивешки.

— Со мной все будет в порядке! — сказала она и махнула ему рукой. — Иди! Давай только, ради Бога, сделаем что-нибудь, хорошо?

Он очень хотел знать, почему Петр не возвращался. Он хотел…

Он выбежал на дневной свет и подобрал кувшин с водкой в том самом месте, где, как он был уверен, Петр и оставил его, около загона, и опрометью бросился назад, задыхаясь добежал до бани и ворвался внутрь.

Ивешка стояла, поджидая его, ее руки были сжаты.

— Пока ничего, — прошептала она в ответ на его беспокойный взгляд, когда он закрывал за собой дверь. — Господи, да пусть уж он покажет нам хоть то, что хочет показать…

Он открыл кувшин, щедро плеснул из него в огонь, куда подбросил еще лавр, сосновую кору и мох. Пламя с ревом вырвалось из топки прямо ему в лицо, ослепив его ярким светом…

Капли падали с колючек, поднимая брызги на воде…

Мелкие брызги, обагренные кровью стекали с камней в лужи…

— Где сейчас Петр? — воскликнула Ивешка, желая получить от банника правдивый ответ и ощущая при этом едва ли не удушье от продолжающегося лесного безмолвия, как при погружении в воду…

Водяной спал в глубине своей норы, старый Гвиур, свернувшийся как змея, он казался…

Она схватила Сашу за рукав, как только он выпрямился, чуть пошатываясь. Она стояла рядом с ним и дрожала, постукивая зубами, и пыталась говорить, хотя сама плохо слышала свои собственные слова, так на нее повлияла окружавшая тишина:

— Я не могу понять, какой смысл во всем этом. Кровь и вода, только кровь и вода, вот все, что я могу видеть в его картинах. Саша, мне очень не нравится все это.

А Саша, между судорожными вздохами, в свою очередь придерживал ее рукав и сказал:

— Я вообще не вижу ничего. Он не хочет разговаривать со мной.

Петр, натянув узду, повернул назад, встретив на своем пути густые заросли кустов, которые почти перегородили дорогу, и отъехал к тому месту где они кончались. Там он соскочил с Волка, чтобы отдохнуть. Боже мой, подумал он, немного проехался верхом, а уже почувствовал первые признаки болезненной усталости, которая, может быть уже к завтрашнему дню, заставит его быть более осторожным на прогулках.

Более того, Саша наверняка собирался со смехом пожелать ему всяческого добра и уберечь от всякой боли, это Саша вполне мог сделать, но Петр не дождался, пока тот сделает это, поскольку очень торопился получить свое развлечение.