Похоже, Юликова не ожидала такого вопроса. — Мы бы предпочли, чтобы ты превратил его в живое существо. Насколько я понимаю, так он сможет остаться в живых. Не умрет. Просто будет обезврежен.

Мне кажется, навеки сидеть в клетке, заключенным, подобно Лиле, в тело животного — это ничуть не лучше смерти. Но, наверно, в таком случае Юликова сможет спокойно спать по ночам.

Она подается ближе ко мне. — Поскольку ты окажешь нам огромную помощь, мне позволили сделать тебе одно предложение: мы снимем с твоей матери все обвинения.

Джонс с силой хлопает ладонью по поручню кресла:

Снова заключаешь с ним сделку? Эта семейка скользкая как гололед на шоссе!

А ты не мог бы подождать за дверью? — В тоне Юликовой слышится сталь. — Операция очень опасная, а он еще даже не вошел в программу. Ему всего семнадцать, Эд. Пусть хоть одним поводом для беспокойства у него станет меньше.

Агент Джонс смотрит то на нее, то на меня, а потом отводит взгляд в сторону. — Ладно,

говорит он.

В нашем отделе часто говорят, что герои — те, кто готов испачкать руки, лишь бы они оставались чистыми у других. Мы страшные люди — тебе таким становиться необязательно. Но в этом случае придется — по крайней мере, мы тебя об этом просим.

А что будет, если я откажусь — я имею в виду, с моей мамой?

Юликова отщипывает кусочек кекса. — Не знаю. Мой начальник уполномочил меня сделать тебе это предложение, но решать что-либо может только он. Наверно, твоя мать сможет и дальше скрываться от правосудия — а может, ее поймают и экстрадируют — если она находится за пределами штата. Если ее поместят туда, куда сможет добраться Паттон, я бы не стала ручаться за ее безопасность.

Тут меня внезапно осеняет: Юликовой прекрасно известно, где находится моя мать.

Мною просто манипулируют. Юликова хочет показать, насколько она больна, говорит приятные вещи, угощает. А вот Джонс ведет себя как последний гад. Классика: хороший и плохой полицейский. Хотя нельзя сказать, что этот метод не работает.

Паттон

негодяй, и он жаждет добраться до мамы. Хочу его остановить, хочу, чтобы мама была в безопасности. Так и тянет согласиться на то, что позволит сделать и то, и другое. Плюс я загнан в угол. Маме необходима амнистия.

Можно подумать, я не могу доверять своему чутью на добро и зло, приходится полагаться на других людей. Но ведь именно поэтому я и хотел работать на правительство, верно? Чтобы, если и придется творить дурные поступки, это бы по крайней мере было во благо хорошим людям.

Я — оружие. И я должен позволить Юликовой использовать меня.

И теперь я вынужден позволить ей использовать меня так, как ей угодно.

Делаю глубокий вдох. — Конечно. Я смогу. Я над ним поработаю.

Кассель,

говорит Юликова. — Хочу чтобы ты понимал: ты вправе отказаться. Можешь ответить «нет».

Но я не могу. Она позаботилась о том, чтобы отказаться было невозможно.

Джонс больше не пререкается.

Понимаю,

киваю, чтобы подтвердить свои слова. — Понимаю и говорю, что согласен.

Задание будет совершенно секретным,

говорит Юликова. — С негласного одобрения моего начальства его выполнением займется небольшая группа — если все получится. В противном случае мое руководство заявит, что ему об этом ничего не было известно. Отвечать за операцию буду я — все вопросы необходимо задавать мне напрямую. Больше никто ничего не должен знать. Полагаю, я могу рассчитывать на вас обоих в этом отношении.

То есть, если что-то не заладится, нашей карьере конец,

говорит Джонс.