Монах взял ее за руку и дружески пожал. Не было никакого погибшего брата. Его брат, старше Монаха на два года, был жив и процветал, будучи одним из членов правительства Китайской Народной Республики. Вина же его заключалась в том, что он расставил ловушку этой американке, которой столь восхищается. Монах не был психоаналитиком, однако имея огромный опыт работы в условиях как боевых действий, так и на фронтах невидимой войны, он мог заткнуть за пояс любого психоаналитика, даже очень хорошего. В противном случае он не мог бы выжимать информацию из американских пленных во время вьетнамской войны, а ему приходилось этим заниматься, и лучше него никто этого не делал. Недостаточно было просто выполнять задания, поручаемые ему правительством. А так называемые параллельные ситуации очень полезны, ибо помогали раскрыть собеседника эффективнее любых других способов, включая методы физического воздействия. С годами Монах пришел к выводу, что обходные пути скорее ведут к успеху, чем прямые лобовые удары. Усвоив эту относительно простую истину, он практически не знал поражений.

Монах протянул Лорин тонкий льняной платок — она вытерла слезы и с благодарностью посмотрела на него. Ресницы ее все еще блестели.

— Спасибо, — Лорин всхлипнула, через силу улыбнулась и накрыла его руку ладонью. — Мне очень жаль вашего брата.

— Это было очень давно, — он старался разрядить атмосферу, — но такие раны заживают медленно. Хотя могу гарантировать: в конце концов заживают.

— Вы были совершенно правы, — вздохнула Лорин, — я не ненавижу его.

— Знаете, — казалось, он подбирает слова, — война очень странным образом выворачивает людей, искривляет их судьбы. Изменяется реальность, и вы вдруг обнаруживаете, что способны на такие действия, о которых раньше и помыслить не могли. А, самое главное, вы выживаете.

— Он не был виноват ни в чем, сейчас я это понимаю. Он нигде не допустил ошибки. Мой брат... — она вдруг осеклась. Напротив нее сидел практически незнакомец. Хотя иногда, и Лорин это понимала, гораздо легче говорить с тем, кто тебя почти не знает.

Монах думал о том же самом. Он сам рассказал ей почти все. Уже много месяцев он мечтал о том, чтобы найти кого-нибудь, с кем можно было бы поговорить по душам, довериться, рассказать о том, что накипело в душе, дать почувствовать собеседнику свое истинное я. Но поскольку Лорин решила на этом остановиться, он тоже, в свою очередь, не намеревался заходить слишком далеко.

Он вспотел и сделал несколько глубоких вздохов, чтобы привести себя в порядок. Он более не был уверен, что его затея это именно то, что нужно. До сих пор он никогда не сомневался в том, что делает. Если бы он верил в богов, сейчас было самое время молиться им. Но он не знал как это делается: он не верил ни во что, кроме величия Китая. И потому ему было трудно принять решение. Одна лишь мысль, что он может оказаться предателем, ужасала его.

Атертон Готтшалк приподнялся на больничной койке — три подушки, которые он сразу же, как только пришел в сознание, потребовал у медсестры, покоились за спиной. Подушки на гусином пуху: на поролон у Готтшалка была аллергия. Увидев посетителя, он удивленно вскинул брови.

— О Господи, Макоумер! Обалдеть можно!

Подойдя ближе, Макоумер изучающе разглядывал его. В палате они были одни. Мирно гудел кондиционер.

— Боже праведный, Атертон! Выглядишь ты ужасно. Лицо Готтшалка потемнело:

— А ты ожидал чего-нибудь другого? Мать твою! Между прочим, меня могли прикончить!

Макоумер улыбнулся, стараясь, чтобы это получилось как можно более естественно. Ничего, подумал он, шок пойдет только на пользу этому болвану. Пусть помучается неопределенностью своего положения, посмотрим, как ему это понравится: в конце концов, своим дурацким поведением с Кристиан он тоже застал меня врасплох.