И тут мысль о том, что он умирает, оглушила Чоузена, словно молот могучего Тора

. Он проглотил смертельную дозу грибного яда. Сердце бешено заколотилось, по лицу потекли слезы – Чоузен сам не знал отчего. То ли он оплакивал свою судьбу, то ли в его организм уже проник страшный грибок спруипа.

Бесконечный ряд огромных, высотой с милю могильных плит выстроился в его сознании. Пронзительно голубое солнце сияло на грязно‑розовом небе, все звуки потонули в тревожном грохоте, и уши его не различали ничего, кроме собственного сбивчивого пульса. Пробиваясь сквозь сонное марево, он поплыл в ту сторону, где гигантские скульпторы, напоминавшие вудвосов‑альбиносов, высекали из камня надгробия для только что усопших. Несмолкаемый звон раздавался оттуда, окутанные облаком каменной пыли, двигались огромные зубила, вздымались и падали мощные молотки. «Нет!» – слабо вскрикнул Чоузен. Он вдруг понял – на следующей плите высекут его имя.

Образ распался, уступая место следующему – к этому моменту наркотик уже проник в самую сердцевину организма. Огромные двери замелькали перед ним, распахиваясь одна за другой. Нескончаемая череда дверей, украшенных искусной резьбой. Ужасные лики таращились на него с этих дверей; великий джинн, властитель пустоты, крокодилы и мантикоры с выпученными глазами встречали его злобным рыком, а затем разделялись вместе с двумя половинками двери, чтобы открыть перед ним новое лицо, пронзающее его взглядом, до тех пор, пока наконец он не очутился в каком‑то замкнутом пространстве с озером, лунным озером. Его недвижимая поверхность внушала ужас – мембрана, сквозь которую безвозвратно уходишь во мрак, в мир вечного безмолвия и холода.

Чоузену не хотелось умирать, но он настолько обессилел от тошноты, что едва мог пошевелить конечностями. Казалось, смерть неминуема. Галлюцинации были необычайно яркими. Чоузена вдруг потянуло к озеру. Встав на колени, он попробовал добраться туда ползком, но тут же понял бесполезность своей попытки.

А потом ладонь обожгло болью. Хитиновые воины кусали его; он испуганно вскрикнул, уловив резкий запах горячего металла, и замер, чувствуя каждым нервом боль от укуса, многократно усиленную наркотиком.

– Не двигайся! – закричал он непонятно кому. – Не двигайся, черт бы тебя побрал. – Теперь на него пахнуло горелым животным жиром.

Рабочих все прибывало, они ручейками струились по его груди, и от их прикосновений перед глазами у Чоузена запрыгали оранжевые огоньки. Очень скоро он уже корчился под сплошным ковром насекомых, доходящим ему до подбородка. В этот момент появились хитины какой‑то новой разновидности. Они стали змейкой взбираться по телам остальных насекомых, словно по ступенькам причудливой пирамиды, которую увенчивал алтарь – его рот.

Наконец они достигли своей цели. Среди них был визирь необычного строения, выведенный всего несколько секунд назад, но уже имевший длинный жесткий хоботок, который позволял выстрелить эссенцию в рот и другие отверстия в голове. Когда визирь заполз на пирамиду, воины впились в губы Чоузена, и он, ахнув, открыл рот.

Хитин усовершенствованной породы подполз поближе и брызнул тонкой струйкой эссенции ему на язык.

И тут же многослойная живая пирамида, возведенная вокруг Чоузена, стала рушиться.

Чоузен вдруг почувствовал – что‑то изменилось. Лунное озеро поблескивало перед ним. Какой‑то мощный джинн распоряжался внутри его системы. Вернулись тошнота, мучительные судороги, снова рыдания сотрясли его тело, а из глаз полились слезы.

Озноб все усиливался, и в один из моментов полного ослепления появилось такое чувство, словно он принял фарамол чистейшей пробы, а потом кто‑то огромный и неведомый разорвал своими мощными руками лунное озеро, словно темный покров на зеркале, слишком ярком, чтобы смотреть на него при дневном свете. И когда оттуда брызнул свет, тело его запело, и по коже пробежали ласковые чувственные волны, словно от прикосновений самой искусной массажистки.