|
Содержал его бывший афганец, потом зэк, а потом рэкетир и теперь — почтенный предприниматель Костя Афиногенов. За глаза его все звали «Баграм», как раз по названию кафе, и по месту службы. В само кафе Колодников заходить не стал, с тыльной стороны там была неприметная, черная дверь. Там и размещался этот самый совет ветеранов. Андрею повезло, в этот раз там было довольно много народу, человек пять, в том числе сам Баграм — высокий, мощного сложения мужик с красным от вечного перепоя лицом. Рядом с ним сидел рыжий, кудрявый мужик — Савелий Мышецкий, признанный лидер всех этих молодых ветеранов последних войн. Судя по табачному дыму и блуждающим взглядам афганцев, выпито было уже немало.
— Добрый день, господа, — сказал Астафьев, оглядывая личный состав ветеранов. — О, менты пожаловали, — засмеялся хриплым голосом Баграм. — Что, Андрей Викторович, опять кто-то вам на меня жалобу накапал? Покажите мне этого пидора, и я сам с ним разберусь. Не тратьте своего драгоценного времени. Колодников отмахнулся. — Да, причем тут ты. Вот для вас задачка, смотрите. Он швырнул на стол пачку фотографий безымянного покойника. — Гляньте лучше, этого парня вы не знаете? — спросил он. — Нашли в поле, голого. Похоже, его отравили метилом. На теле наколка «Баграм» и годы службы. К фотографиям первым потянулся сам Баграм, он долго просматривал снимки, которые из его рук тут же рвали другие парни. Наконец он задержал один из снимков, и выматерился. — Это же Лешка! — сказал он. — Какой Лешка? — спросил Мышецкий. — Какой!? Ты что, Савва, ты то его должен знать! Помнишь, мы еще вместе, втроем в госпитале лежали, в Бишкеке? Ты с контузией, я с ранением. А он лежал рядом с нами. Нас с ним ранило одинаково, в один день и в одно место. У него шрам был под ребрами в форме треугольника, а у меня в форме звезды. Мы еще прикалывались с ним по этому поводу. И наколку мы эту делали там же, одинаковую. Татарчонок нам ее колол, помнишь? — Равиль? Малый? — Ну да. Мы еще так удивились: из одного города, служили рядом, в Баграме, а друг друга не знали. Базировались на разных краях аэродрома. Мышецкий начал припоминать. — Ну-ну, сивый такой, из летнунов. Он на полгода моложе нас был, осенний призыв. — Из вертолетчиков! — Ну да, Лешка, как его фамилия то… Они оба замялись, вспоминая. — Юмористическая у него была фамилия, — вспомнил Мышецкий. — Евдокимов! — Точно! — Он после армии куда то пропал… — Да не пропал он, а на Севере работал, нефтяником, — поправил Баграма Савелий. — А, вот чего! — Ну да. Года три назад он приходил ко мне в совет. Что-то у него там с бабой было нехорошее. Разошелся с ней, она его посадила года на два… — Да ты что! — Да! Вроде бы, он избил ее. Потом квартиру они разменяли, и он исчез. — Как исчез? — спросил Колодников. — Когда? — Ну, мы обычно, собираемся пятнадцатого февраля, на кладбище, там у нас молебен, панихида, а потом едем сюда. Знаешь, Андрей, это у нас как перекличка. Там сразу узнаем, кто умер, кто уехал. И Лешки последний раз точно не было. — А где он жил? — спросил Колодников. Баграм пожал плечами. — Да, хрен его знает. Счас то откуда это узнаешь? Но Савелий не разделил его скептицизма, а полез в стол и достал оттуда здоровую, амбарную книгу. — Счас узнаем. Тут у меня все, и афганцы, и чеченцы. Вообще, все интернационалисты. Есть даже три вьетнамца. Два старичка в этом году умерли, жалко, они еще даже в Корее воевали. |
