— А-а! Ну, так бы и сказали. Не надо его никуда уводить. Не убивал он этого деда. Не любила я его, приходил он тут пару раз с Колькой. Противный такой, небритый всегда, бородавка эта еще на носу, — ее аж передернуло от отвращения, — а туда же. Колька только отвернется, он ко мне с обниманием лезет. Уж полгроба из задницы торчит, а он все туда же! С обжимками. Вот Колька вечером пошел к Верке, за водкой…

— Это по Лермонтова сорок? — спросил Демин.

— А хрен его знает, по Лермонтова, или по сорок. Там палисад такой голубенький.

— Ну, дальше что?

— Дальше? А про что я говорила? А-а! Про водку. Только денег у нас не было, он и так рублей триста уже этой кошевке должен. А она, сука старая, водки не дала, отматерила его, да за дверь выставила. Тогда он пошел к этому деду…

— По Лермонтова пятьдесят два? — снова спросил Демин.

— Да не перебивай ты меня! — заорала на участкового подруга. — Не запоминаю я эти цифры долбанные! Я продавщицей только день поработала на рынке, и хозяин меня пинками из-за прилавка выгнал. Я сдачу с ценой путала, цену отдавала покупателю, а себе сдачу оставляла.

— Как тебя зовут? — спросил Колодников.

— Люба.

— А фамилия?

— Цепляева.

Колодников хмыкнул. Фамилию он эту хорошо знал, была такая в Кривове знаменитая воровская династия.

— И что Николай выходил у этого деда?

— Пришел он, трясется весь. Говорит — дед мертвый лежит, в крови весь. Не то грохнул кто, не то сам свалился, об угол треснулся. Потом бутылку достает. Я ему — откуда, нахрен, пузырь то? А он говорит — на столе стоял. Открытая уже была пол-литра, там отпито грамм сто всего было. Ну, помянули мы деда. А с утра мой хрен снова собирается. Сам на ногах уже не стоит. А ему говорю: куда ты, нахрен, собрался, упадешь ведь где-нибудь, замерзнешь!? А он говорит — так у деда еще один пузырь на столе стоял. Не пропадать же ему. Ну и через полчаса он его притащил. Вон, выпил его почти весь один, мне так, плеснул на донышко.

— Когда он первый раз уходил? — спросил Андрей.

— Да, хрен его знает, темно было. Ночь уже. Мы тут третий день гудим, брат его с тюрьмы вернулся, Витька, к нам первым делом завернул. Потом он уехал, а Колька все не успокоится, два дня сверху уже гульбанит.

— Ну, хоть примерно ты знаешь, во сколько твой Колька ушел за водкой? — спросил Колодников. Любка пожала плечами.

— Ночь была, темно. Не вечер уже, это точно, ночь. По телеку уже давно новости прошли.

— Значит, сильно после десяти. Он там ничего не видел, около дома?

— Видел, машину. Она как раз отъезжала от дома. Кольке и интересно стало, кто это к старикам приезжал, вот он и завернул. Еще сказал, что видно тот, кто приезжал, по жбану деду и дал.

— Откуда ты знаешь, что его убили эти, с машины? — не поверил Колодников.

— Да Колька же говорил. Тот еще свеженький был, кровь еще из башки текла.

— А второй раз он, когда за бутылкой пошел? Сколько тогда время было?

— А, это я помню, — она взглянула на старинные ходики с давно не работающей кукушкой. — Да шести еще не было.

— Понятно. Давай, приводи своего кента в чувство, чтобы сегодня больше не пил. Вечерком мы подъедем, снимем показания. Он тебе кто, сожитель?

— Почему сожитель? — обиделась Любка. — Муж.

— Постой, его как фамилия?

— Цепляев.

— А ты кого убила?

— Сашку.

— Цепляева?

— Ну да, старшего его брата.

— И живешь с младшим?

Дама ухмыльнулась, и, затянувшись папиросой, весело продолжила:

— А чё такого? Хрен ровесников не ищет.