Вечер двух солнц. Эти странные ячеистые облака ветер снес на запад, оставив небо словно бы в синем дыму. По нему катился медный грош луны, разбухший и пылающий. Сделал посмешищем угасавшее солнце, и пламя его прошило небо филигранью света, окрашивая все вокруг в великолепный жженый оранжевый. В Барнабасе бушевала теперь ярость, гнев первозданный и глубинно свойственный природе того, из чего Барнабас был сотворен, и он позволил этой свирепой энергии нести себя. Пройдя через задние ворота, оставил их распахнутыми. У него за спиной те наконец сдались и осели к земле. Он шагал по бесплодным задним полям, свернув кулаки в шары, вглядываясь в темные внутренние видения, что нахлынули незвано, и он позволил им бродить, этим зверям свирепейшей породы, зрение его сузилось, и он перестал разбирать, куда идет, перестал видеть землю перед собой, что́ у него под ногами, десять тысяч влажных языков травы тянулись к его лодыжкам, чертополохи шипами в небо. Исчезающая в траве тень его шага. Над головой пронеслась с великим ш-шух стая темных птиц. Он спускался по треугольному полю, сужавшемуся к калитке, привязанной веревкой, и вступил теперь на одно из полей Франа Глакена, чувствовал, перемахивая через калитку, как пропитанные влагой штанины холодят кожу. Двинулся дальше по длинному наклонному полю, выгнутому серпом, земля свежевспахана, и он топтал ее медленно и тяжко, будто песок под сапогами. Земля склонялась вниз, и вблизи побережья водная гладь отражала этот дымчато-синий вечерний свет, на поверхности – дрожь того, что казалось теми двумя солнцами. Над водой одинокая чайка всхлипнула и резким поворотом ушла к кремневому горизонту. Вниз по склону, пока не увидел отдаленный очерк дома Пата Волокиты.

Вошел в дверь, остановился в кухне, увидел, что она пуста, прочувствовал нараставший странный запах, вареная капуста, мясо и что-то еще, что он не мог назвать, неповторимые запахи другого. То, что теперь было в нем, требовало выхода. Он вступил в другую комнату и увидел Пата Волокиту, тот спал в кресле, руки на коленях сжаты в бесполезные кулаки, челюсть отвисла. Безмятежность была в его существе, и она соскользнула с него, как маска, стоило ему пробудиться, Барнабас нависал над ним со свернутым в шар кулаком, предвестником всевозможного зла. Увидел же Барнабас, как засветилась в глазах у Пата, когда он проснулся, растерянность, лоб наплыл вниз, уплотнился над глазами, а следом обширная оторопь страха. Голос Барнабаса накатом морского прилива, и то, что увидел Пат в глазах Барнабаса, лишило его дара речи, звериный очерк человека над собою. Где этот блядский гаденыш, сынок твой? Где ты его прячешь?

Говоря это, Барнабас потрясал перед Волокитой красным кулаком, и Волокита раскрыл рот, но ни слова оттуда не донеслось. Барнабас схватил его за рубашку и рывком выдернул из кресла, но механика, извлекшая из кресла, тут же отказала, и тот рухнул, обмякнув, словно тряпичная кукла. Барнабас подхватил его за шкирку, выволок наружу и швырнул во дворе возле старой картофелекопалки, проржавевшей печеночно, огромные колеса валялись без толку, как забытые древнегреческие солнца. Барнабас склонился к Пату так близко, что казалось, мог разглядеть его мысли.

Где он, Волокита? Ты его, нахер, спрятал, да? Да-да, спрятал. А ну говори давай, где он. Он сжег мой хлев, отнял у меня ферму, а теперь убил моего сына.

Лицо у Пата сделалось растерянным, он собрался заговорить, но не нашел слов, и Барнабас дважды ударил его кулаком в лоб. Волокита принял удары беспомощно, голова у него обмякла и упала на землю, но Барнабас поднял его опять. Говори, повторил он. Тут в Волоките что-то ожило, он принялся вырываться, они закружились, и Волокита резко вскинул кулак и попал Барнабасу точно в висок.