Он нашел растопку и поджег ее, понаблюдал, как пламя пляшет, новорожденное, по дереву, и подержал у него руки. Надеюсь, малец не подался за нею следом. Далеко ли он вот так уйдет? Поедем вместе и вернем ее. Вот что мы сделаем. Комнату постепенно распирало теплом. Время послеобеденное, и ему удалось найти лишь пыль от чайных листьев в жестянке, а потому он напился просто кипятку. Заветренная горбушка, пожевать. Прибрал обломки поломанного стула и скормил их огню, оставил только сиденье, слишком большое оно, не влезло в печку. Пошел наверх в комнату, залез в комод, в тот ящик, где лежали в жестянке из-под печенья все деньги, но, открыв коробку, обнаружил, что денег никаких не осталось. Его же голос шепотом. Эскра. Сел на кровать и схватился за голову, вновь встал и принялся рыться в вещах Эскры, увидел, что взяла она из своего мало чего, но ее саквояж из чулана пропал. Он сел обратно на край кровати. Заплакал.

Внизу нацепил шляпу и отправился искать Билли. Этот мальчишка валяется где-нибудь пьяный вусмерть. Покричал по двору и прошелся по дороге, пока не приблизился к владеньям Макдейда, там повернул назад. Билли. Пошел в курятник и увидел, что все птицы разбежались, не кормлены много дней, одна одинокая курица бродит по краю поля, пошел к ней, забрал. Поискал яйца, нашел одно, потом второе, вернулся в дом. Яйца в воде встали торчком, но он был слишком голоден и дела ему никакого, понаблюдал, как пенится над ними вода, встал у окна, счистил скорлупу. Белок – белая резина во рту. В окно увидел, как лошадь мотает головой на боковом поле. Эту животину не кормили невесть сколько. Натянул сапоги и вновь отправился наружу, прошел сквозь дневной сумрак по полю. Билли. Лошадь двинулась к нему и приветливо покачала головой, и он взял ее за недоуздок, повел к конюшне. Ты сколько тут уже, лошадь? А? Что ж еще лошади делать? Лошадь по каменным плитам прозвучала ярко, и он увидел, как стоит хлев холосто во дне этом, облеченный в грубый камень, бескровельный, ждет его, чтоб взялся он и довершил, и ввел он лошадь в конюшню и остановился. Было в том сумраке лошадиного навоза, и паутины, и прели, и едва пробиравшегося дневного света что-то еще, ощущение, дошедшее до него, человек, и как только он осознал это, обернулся и увидал, отпустил недоуздок, увидал, как взяты в кокон серого света обмякшие руки Билли, свисавшего с кровли, и что-то рухнуло в разуме Барнабаса, отвернулся он и вывел лошадь наружу, повел ее к полю, выпустил, смотрел, как она бредет к корыту, ничем не наполненному, кроме того, что уж там пало дождя, и стоял и смотрел в небеса, его ум темней чего угодно, сделанного из погоды и всего прочего, что стояло под солнцем.

Макдейд сидел на корточках, разматывал проволоку, а когда поднял голову, увидел, как сквозь деревья проступают очертанья Барнабаса, тот спотыкался по дороге, приближаясь к дому. Макдейд встал и задним ходом сдал в заросли. Вокруг него блистали белоснежно ягнята, а в левом резиновом сапоге зачесалась нога. Он привалился к дереву, вытащил ногу, почесал, снова глянул: Барнабас исчез, затем вновь появился на краю поля. Стоял так, словно был пьян вдребезги, сжимал руки в неуклюжие кулаки, звал Макдейда, щурился, но не видел его. Макдейд наблюдал за ним, видел, как Королевишна тоже следит за Барнабасом, нахер, только б эта псина меня не выдала. Эк оно казалось, что Барнабас едва способен говорить. В голосе у него звучала такая безысходность, что словно бы долетала до неба и там растворялась в тишине, и тогда Макдейду захотелось пойти к нему, но тому не бывать, пока человек этот не проговорит недоразуменье, какое между нами вышло, смотрел, как Барнабас развернулся и заковылял прочь.

Тяжко ступая, выбрался он из дома со старым табуретом для дойки в руке. Замер у конюшни и глянул в небо. Странные облака. Стояли над землей, сбившись в груды почти что шестиугольных ячеек, каждое облако посередке тяжко налито тьмой.