Когда Билли вернулся домой уже затемно, Барнабас не услышал, как он вошел в комнату. Склонился над отцом, лампа у него в руках: огнь бледный на потолке. Мальчик зашептал, что происходит? Ты чего в постели? Барнабас не ответил, и Билли заговорил вновь, в голосе нарастающая дрожь. Ты заболел? Где мама? Барнабас в постели безмолвен, спиной к сыну, и тогда Билли обошел кровать, и встал по другую сторону, и увидел, что глаза у отца широко раскрыты во тьму, но ничего не воспринимают. Он потряс отца за плечо, и Барнабас сморгнул.

Наутро Билли вошел в комнату, держа в руках материно письмо. Глаза красны от слез. Он встал перед Барнабасом и тыкал в него пальцем, пока тот не пошевелился и не поднял взгляд, как тяжкий камень. Что мама имеет в виду? сказал Билли. Что значит, она едет домой? Что ты должен присмотреть за мной, пока она поправится?

Барнабас глядел на сына холодно и заговорил однозвучно.

Твоя мама ушла, сказал он. Уехала обратно, туда, откуда взялась. Говорит, что больше не может этого терпеть, сынок. Вот этого всего. Что нервы у ней сдали. Что она при таких делах не может заботиться о тебе. Она не вернется. Ей тут все равно никогда не нравилось. Говорит, что пришлет за тобой, когда сможет, но ты никуда не поедешь. Ты останешься здесь, вот как есть. Пусть возвращается сюда, вот как есть, коли охота ей быть обратно твоей мамой.

Билли безмолвен, лицо бело. Она разве не мама мне теперь?

Она все еще твоя мама. Просто последнее время она была не в себе. Вот и все. А теперь, прошу тебя. Оставь меня в покое.

В мальчике слова отца выпустили что-то на волю, словно бурей пуганных животных, и он подошел к окну, приоткрыл занавески и посмотрел наружу. Вид, какой известен был ему всегда, теперь зарядился чем-то другим, словно составляющие этого мира обрели полностью иной смысл. Он обернулся. Почему ты не пошел за ней? спросил он.

Я слишком поздно узнал, что она ушла.

Ты мог ее остановить, ну.

Ты же видишь, машины нет. Она уехала на ней.

Голос его на миг сорвался, потом он снова заговорил. У меня нет на это сил. Я вымотан. Прошу, оставь меня в покое.

Билли застыл, лицом с горькой обидой к отцу, глаза стали щелками, и он потянулся к нему и обрушил на него кулаки, неумолчно крича. Почему ты не пошел за ней? Почему не пошел? Ты мог пойти за ней.

Отец принимал удары неподвижно, глядя бессловесным зверем.

Он выпал из времени, ушел на самую глубину. Дни, проводимые как ночи, а ночи насквозь без сна, как днем. Там, где лежал он, была у него в уме каменная комната, отгораживавшая тусклый день, угрюмую ночь, часы в круженье вокруг него, словно бродячие псы, незваные, недоверчивые. В той холодной комнате он лежал, бодрствуя, вычеркнутый из живых, безымянный в собственной пустоте, а когда засыпал, сон был рваный, и в том рыхлом пространстве видел он оскаленные лица тех, кого любил он, но до кого не мог дотянуться. Она витала подобно призраку, дух ее сломлен, и он тянулся к ней, видел ее безразличие к нему, глаза холодны, будто и не знает его – будто разучилась своей любови, – оставляла его с беспримесной болью, та пронизывала все его бодрствующее бытие. До чего же любил он ее. Мука любви. Он грезил, что идет по дороге и навстречу ему процессия, и в той череде увидел он каждого, с кем знаком был, и вот шли они мимо, усталые, в старой одежде и с печальными лицами, и знал он, что все и каждый из них мертвы. Невдомек ему было, значит ли это что-нибудь. В часы бодрствования годы жизни его обретали такую тяжесть, что он чувствовал, будто более не способен поднять себя с постели, поднять себя в мир, чувствовал, что вытряхнут из своей жизни.