В итоге всего, что сталось, они едва разговаривали, и он наблюдал, как она продолжает от него отдаляться, тень в кресле у печи, целыми часами безучастна, как будто бы слушая радио, или же он видел ее бессловесным призраком по комнатам. Как начала она уходить на долгие прогулки во всякую погоду, словно чтоб убраться от него, и он смотрел, как она гуляет по их полям, но никогда не по чьему чужому, как будто на ферме она в ловушке, удерживаема чем-то помимо границ. Казалось ему, она взирает теперь на мир из какого-то далека, из места, где могла она управлять тем, что именно от этого мира впускает она в себя, видел он и разницу в ее повадках. Будто утратила она любовь к нему, но ничего про то не говорила. С жутким чувством продолжал Барнабас наблюдать. Он хотел, чтобы она ела, и каждый день готовил некий ужин, обычно из яиц, картофеля и мяса, а по утрам предлагал ей завтрак, но она просиживала перед тарелкой или плошкой и лишь ворошила ее. Может, врача тебе? спрашивал он. Она не выходила за домашние ворота и с Билли обменивалась всего несколькими словами и только если он сам к ней обращался, и мальчишка поглядывал на нее косо, словно была она неким зловредным близнецом его матери, начал приходить после школы позже.

Барнабас не знал, что с ней делать, и поэтому стал уделять больше времени хлеву, каждый день работая до полного изнеможения. Взялся с топором за рощицу между пастбищем и косым полем, где первым делом срубил древний дуб. Ладони в огне от замаха и укуса топора. Дуб поддался ему, и в тот миг показалось, будто сама природа прервала все свои дела, чтобы на это смотреть, погода затаилась в безмолвии, бо в последние секунды падения великое дерево исторгло скорбный стон. Ударилось оно оземь, и казалось, что задрожала не только листва на дереве, но и самый воздух. Срубил он и зрелое вечнозеленое дерево, очистил оба от веток, запряг лошадь и перетащил добычу во двор, свалив бесполезные ветви грудой на дрова. Вновь отправился к Джону-Джо, влез в их сбережения, отложенные на покупку нового скота. Назавтра Джон-Джо приехал с лошадью и телегой, с закрепленной сзади здоровенной моторной пилой. Они порвали воздух шумом ее работы, пила за день распустила деревья послойно. Они отнесли напиленное в новый сарай, сложили в штабели и укрыли, Барнабас спросил, сколько времени понадобится, чтобы древесина высохла. Джон-Джо почесал темную голову. Зависит, сказал он. По крайней мере, надо полагать, месяц.

В первые дни мая погода установилась холодная и злобная. Под моросившим дождем отправился он в город за припасами и заметил, что люди к нему теперь по-другому. Те, от кого он ожидал, что остановятся и поприветствуют, теперь не обращали на него внимания. Он пришел в скобяную лавку, и его там заставили ждать, в итоге обслужили последним, а когда дошла очередь, обслуживал хозяйский сын, бо хозяин лавки Джон Доэрти глянул сквозь него, будто он привиденье, и ушел вглубь дома. В тот день домой он ехал, стиснув зубы, пальцы на руле белы от напряжения. Тогда же после обеда он увидел, как в моросящем дожде появился священник, под широкополой черной шляпой въехал к ним в ворота на велосипеде и бережно прислонил его к стене. Барнабас спрятался за новым сараем и с презрением наблюдал, как священник ступает легко, как обошел он дом, постучал в заднюю дверь и приложил ладонь к стеклу, заглядывая внутрь. Выкликал Эскру по имени. Барнабас не шевельнулся, пока не увидел, как пастырь снова выехал за ворота. Так и знал, что Эскра снова ушла на очередную долгую прогулку.

Он стоял перед бескровельным хлевом и прислушивался к тишине на ферме, к этой весенней поре и ко всему, что должно было прийти с ней, к песне скотины, которая в своем хорале уже подалась бы в поля. Коровы эдак знали его голос. Их живость. Их упрямое коровство. Он взобрался по лестнице, поднялся на переднюю стену и посмотрел, куда встанут балки, а потом заглянул вниз, в ожидающий хлев, воображая, как поместит в него бьющееся сердце.