Баба Пиплз сидела спиной к двери с какими-то стариком и старухой. Некое смирение было в том, как они держались, ссутуленные и без всяких разговоров между собою, нянькали каждый свой напиток. Эскра подошла к Бабе Пиплз сзади, забрала в кулак пряди ее редевших волос, рывком стащила спиной с табурета и поволокла через комнату, словно мешок. Странный звук сорвался у старухи с губ, приглушенный взвизг, скорее животный, нежели человечий, и она тщетно брыкалась тощими ногами. Эскра волокла ее к двери, но кто-то из мужчин резко вскочил, подбежал сзади, схватил Эскру за плечи, попытался оттолкнуть ее прочь, вынудил отпустить Бабу Пиплз. Старуха встала на ноги, но, стоило ей двинуться, Эскра вырвалась из мужской хватки и влепила Бабе Пиплз оплеуху со всей силы, чувствовала своим ударом, до чего хрупки у той кости. От оплеухи Баба Пиплз отлетела, а встав, разглядела карикатурные отеки своей обидчицы. Взгляд у нее от изумления содрогнулся. Голос Эскры возвысился до крика. Ах ты мелкая мучительница. Ведьма ты, да и только.

Мужчина, стоявший позади Эскры, крепко взял ее за руку, она попыталась высвободиться, но не смогла. Возник кабатчик, приземистый и лысый, и принялся орать. А ну угомонись, сказал он, краснея лицом, но встревать между женщин не полез. Эскра выпросталась и уставилась на своего укротителя, словно бросая ему вызов, чтоб только попробовал еще раз к ней прикоснуться, после чего повернулась лицом к Бабе Пиплз. Из-за спины у нее послышался голос. Она ж просто старуха. Какого беса она тебе сделала?

Эскра поворотилась к столику и показала на Бабу Пиплз. Она мучает мою семью. Все два последних месяца. Вытворяет с нами всякое. Она винит нас в несчастном случае, когда погиб ее муж. Эта женщина злая и жестокая, попросту мелкая ведьма.

Все лица обратились посмотреть, как эти слова отразились на лице у Бабы Пиплз, и та стояла под этими взглядами меньше всякого прежнего, остатки седых волос разметаны по лицу. Она смотрела на Эскру снизу вверх, шагнула к ней, заговорила с неожиданной задиристостью. Ничего подобного я не делала, Эскра Кейн. Ни тебе, ни семье твоей. Ты это все выдумала.

Голос Эскры – кошачье шипенье. Ты послушай себя и враки свои. Ах ты мелкая блядская ведьма-недоросток. Что ты пчелам моим сделала, что ты сделала моей семье. И я знаю, что ты сделала с нашей собакой.

Старуха сделала еще один шаг к Эскре и сунула руку в карман платья, извлекла маленькие швейные ножницы. Вознесла их повыше перед Эскрой и выпрямилась дерзко. Кабатчик решительно заорал на нее. А ну убери те ножницы, Баба Пиплз. Старуха подалась к Эскре. Я презираю то, что ты сказала, Эскра Кейн. Никогда ничего семье твоей я не желала, только денег у тя попросила. И нисколько не получила. А теперь давай, женщина, повтори то, что ты сказала. Назови меня вруньей.

Эскра озлилась крепче. Сколько ж вранья из твоей пасти. Признайся в том, что сделала. Ты пытаешься нас выжить.

Весь зал не сводил с них взглядов, глаза мужчин, наблюдавших друг за другом, за женщинами, глаза с опаской перед вмешательством, а кое в каких глазах странное удовольствие от наблюдаемого. И вот против друг друга они посреди зала, и вдруг рука Бабы Пиплз взлетает с ножницами к ее же голове, и в немом ужасе увидели они, как последовала за нею и вторая рука, в пальцах зажала прядь жидких волос Бабы, и вот она задиристо выстригла клок волос под самый корень. Уронила руку, и отрезанные волосы скользнули с головы и упали, встрепыхнувшись, на пол. Кабатчик ахнул, а табурет за Эскрой заскрежетал, и голос вскричал, ее останавливая. Баба Пиплз заговорила вновь. Давай-ка, скажи это, Эскра Кейн. Назови меня вруньей.

Ножницы она держала наготове, а кабатчик, пунцовый лицом, двинулся к ней, но Баба Пиплз обернулась и предупредила его движеньем свободной руки, чтоб не лез.