|
Позже сказал ей, что ничего не осталось, личинки и яйца захвачены, мед съеден. Она не ответила, лежала неподвижно, уставившись в потолок одним открытым глазом, а затем отвернулась. Он пошел в кухню, достал из шкафа несколько синих стеклянных бутылок, наполнил их сахарной водой и развесил вокруг ульев, расставил в доме, на неструганом столе у окна, на подоконниках, по две бутылки по обе стороны ее постели, подвесил снаружи вокруг дома. Позже, проверяя ловушки, увидел, что те, что стояли у входной двери, забиты мертвыми или тонущими осами, их там десятки. Он глазел на ловушку и ощущал чистое отвращение. Но покоя ему не давало что-то еще. Он чувствовал это, возможно, в самом воздухе, в привкусе его, в странноватой, едва уловимой едкости, а отведя взгляд от ловушки, понял, что мир для них покосился, что они как-то перестали быть в ладу с тем, как всё есть, с неким незримым порядком, и он не понимал, ни за что им это, ни как так вышло. Вихрящаяся вселенная хаоса и тьмы, и резко отклоняется от нее свет, и чуял он, что распахнулась пред ним дверь, ловушка по природе своей громаднее, чем он вообще представлял себе.
Через два дня она встала навстречу желтому послеполудню, озарившему комнату. Дом со всеми его закрытыми окнами так тих, что поверх всего прочего слышала она собственное сердцебиенье. Встала перед зеркалом и увидела, что лицо ее утратило очертанья. Осторожно оделась, спустилась на первый этаж и склонилась завязать шнурки, обнаружила, что болят пальцы. То, что предстояло сделать, было внутри нее решенным, обрело, пока она лежала, осязаемый зрительный образ. Сквозь решето боли в теле увидела она его. Теперь я знаю, что происходит. Моя семья. Она проникла в рукава пальто и выбралась на порог, на разоренную пчельню не смотрела, слышала, как Барнабас что-то приколачивает на заднем дворе, а сама призраком выскользнула за ворота. Какой там выдался вечер, она внимания не обратила, а когда проходила мимо дома Питера Макдейда, он заметил ее с поля и робко помахал, увидел, что в ответ ему не машут, проводил ее взглядом по проселку. Она дошла до главной дороги и двинулась к городку, на ходу принялась двигать пальцами сквозь боль, посасывала распухшую губу, проводила языком там, где проник в нее яд. Ели, подпиравшие холм справа от нее, ловили в сети свои последний дневной свет и густили воздух смолою. Когда дорога сомкнулась с каменным водоспуском, она забрала мимо него влево, по изъезженному проселку, клонившемуся с холма и изгибавшемуся углом. На полпути вниз набрела на белизну дома. Не постучала, входя, отодвинула засов на двери не мешкая и вошла. Оказавшись посреди комнаты, увидела она скудную обстановку, и никого дома. Кресло-качалка с вытертыми подлокотниками у очага, с виду уже немалое время мертвого. В воздухе вонь нестиранного, а с балки над очагом свисала черная птица. Она оглядела вторую комнату. Латунная двуспальная кровать с одеялом на одного. Сгущение того же затхлого духа. Принялась искать по дому свои белые простыни, не обнаружила ничего. На пути в город она проходила мимо людей, ее знавших, – старухи по имени миссис Доэрти, та замедлила шаг и глянула на нее с оторопью, увидев, в каком состоянии у Эскры лицо, ее распухшую губу, тяжкий отек на лбу, левый глаз перекошен. Эскра протопала мимо нее, ладони свернуты в кулаки и горят, она чувствовала, как набрякают и тяжелеют ноги. Как выглядит со стороны, она понимала более чем отчетливо по тому, как взгляды их вперялись в нее, как двое мужчин в проезжавшей мимо телеге глазели в упор. Через весь центр городка прошла она к двустворчатым дверям паба. Одна створка закрыта, вторая распахнута в тесное фойе, и она вступила в ту тьму и открыла стеклянную с изморозью дверь в зал. Серое закопченное окно освещало бар, и она встала в водянистых тенях, стойка справа от нее без кабатчика, в очаге торфяной огонь. Трое мужчин за столиком у двери встрепенулись и вытаращились на нее, один навис над своей выпивкой, палец в носу. Челюсть у того, который сидел к ней ближе всего, отвисла, когда он увидел ее лицо, и он убрал ногу с табуретки. |
