Развел огонь и зарядил печь торфом, подождал, пока плита разогреется, включил радио и уселся. Новости войны и футбольные результаты, и вот он встал и выключил радио. Огонь уже грел, он глянул на время и позвал Билли спускаться. Чуть погодя явился в спешке Билли. Я опаздываю в школу, сказал он. Меня никто не разбудил.

Барнабас стоял, руки на мойке. Тебе сколько лет уже? Сам, что ли, просыпаться не можешь?

Билли подошел к плите, увидел, что никакой каши не сварено. А где мой завтрак? спросил он.

Придется перебиться. Печь только-только затоплена. Барнабас оглядел кухню. Вот, сказал он. Есть краюха хлеба.

А где мама?

Наверху, в постели.

Мальчишка забрал хлеб, сунул его в карман пальто и схватил школьную сумку. Я после школы буду в городе, сказал он. Вышел в заднюю дверь и хлопнул ею. Барнабас постучал в окно и позвал его вернуться. А ну иди сюда, сын, сказал он. Билли насупленно остановился, а затем развернулся и потопал обратно к двери. Что? сказал он.

Сообразим тебе новую собаку на этой неделе?

Ага. Без разницы.

Какое бы сиянье ни держали в себе те белые облака, оно поблекло до серого, и солнце кралось за ними неприметным зверем. Он пошел в конюшню, поздоровался с лошадью, убрал в стойле, насыпал животному корм и налил воды. Погодя вернулся и увидел, что корм она съела. Похвалил лошадь, вывел ее на поле, и, пока шел он рядом с животным, накатило на него странное чувство одиночества, и он этому вторженью воспротивился. Отвернувшись от лошади, заметил, что участок проволочного забора у дома провис, словно кто-то на него упал. Он вернулся в конюшню за натяжителем, прошелся по периметру поля, проверяя упругость проволоки, и подтягивал, пока не взялся штриховать ему рубашку дождь. Возвращаясь к дому, увидел, что на веревке развешаны простыни, подошел, чтобы снять их. Они мягко колыхались, будто очерки детворы превращали их в призраков. Что-то в простынях тех его тревожило, и вблизи он понял, что это те самые простыни, испорченные пожаром, которые он нашел в шкафу наверху. Теперь они были аккуратно прищеплены и напитывались дождем, серые, как в тот же день, когда были испорчены. Какого хера она вытворяет? сказал он. Сорвал простыни с веревки, прищепки прыснули во все стороны, словно птички. Он скомкал грязные простыни, ринулся с ними в дом, встал перед печью и снова посмотрел на них, чтобы убедиться. Следы копоти по-прежнему были на ткани, и он замер, вспоминая все, что случилось после пожара, торопливо распахнул дверцу печи и кочергой запихнул простыни внутрь. Мгновенье стоял, покачивая головой, и в зеркале с резной рамой на стене увидел вдалеке очерк лошади под деревом.

Заметил он его позже. Заварил чай, нарезал хлеб, взял газету и сел за сосновый стол. Одним взмахом руки отодвинул его в сторону и только потом сообразил. Письмо. Взгляд зацепился за почерк – конверт адресован ему, на нем почерк Эскры. И тогда ощутил он, как что-то в нем затрепетало, глухая земля осыпалась в яму его желудка, он провел большим пальцем по опрятной надписи. Письмо на одну белую страницу черных букв, без обратного адреса. Он прочел его дважды, прочел медленно, отчетливо слыша ее голос, обошел кругом каждую фразу, словно каждую строчку проверяя на осязаемость и смысл, а когда завершил чтение, положил письмо себе на колени. Сидел в кресле у окна и предоставлял свету дня медленно умирать вокруг себя, в сумерках гнутые очерки мира, и трапеция света на еловом столе постепенно прочь от него. Тень на краю стола, и вот она постепенно набрякла и двинулась на него, осторожно прошлась по дереву, плющом расползавшееся очертанье, покуда неспешно не взяла в свою хватку руки Барнабаса, не поползла по предплечьям, а когда он встал наконец, оказался опутан весь, темнота комнаты, холод, огонь догорел, и тень, сотворенная из той тьмы, проникла внутрь него. Он оставил письмо на столе и медленно ступил на лестницу, добрался до спальни, закрыл дверь, задернул шторы.