Прислушался. Звук вертолета пропал, прекратились удары пуль о борта платформы. Чтобы подняться, Максиму пришлось здорово напрячься. Сказывалась боль, отдающая в плечо при каждом движении и слабость, провоцирующая безразличие. Он сел, огляделся. Паровоз несся на всех парах, накрывая его черным дымом. Максим прополз вперед, раздирая колени об уголь, валяющийся на полу. Добрался до котла и, хватаясь здоровой рукой за борт, сумел подняться.

Впереди, прямо на их путях, стоял состав. Тормозить было уже бесполезно. Максим подумал о том, чтобы вывалиться за борт до столкновения, но решил, что погибнет в любом случае, или еще хуже, покалечится, но не умрет сразу. Он закрыл глаза, представив Машу и Веронику, мысленно прося у них прощения за свою гибель. Жена в его воображении плакала, а дочь смотрела не отрываясь изумрудно-зелеными глазами, в которых он чувствовал сверхъестественную силу.

Удара все не было. Максим открыл глаза и увидел, что впереди больше нет никакого состава. Вернее, он был, но очень далеко впереди. В этот миг до него дошло: розовое небо — это не галлюцинация, а аномалия, подобная той, что случилась в деревне ретрансляторов, из которой они не могли сбежать. Максим, превозмогая боль, кинулся, насколько это было возможно в его состоянии, к рычагам управления. Разъединил трансмиссию от двигателя и включил тормоз. Платформа, мелко дрожа всем корпусом, начала останавливаться.

Силы покинули Максима в момент, когда паровоз остановился. Он опустился на пол, лег, блаженно вытянув ноги, и впал в беспамятство. Очнулся вскоре от жуткого мата, исторгаемого осипшей глоткой Николая. Командир бронепоезда скидывал лопатой за борт горящий уголь. Максим сделал попытку подняться, заранее чувствуя, что сделать это будет непросто. К собственному удивлению он отметил, что боль не настолько сильна, чтобы препятствовать движению.

Максим сел. Голова кружилась от слабости. Прямо под ним, почти впитавшись в дерево, темнела лужа спекшейся крови. Максим потрогал место, куда вошла пуля. Под рукой оказалась перевязка, под которой прощупывалась шишка. От нажатия вокруг нее разошлась волна терпимой боли, как при местной анестезии. Максим поднялся на ноги, придерживаясь за борт платформы. Неожиданно его скрутил спазм кашля. Изо рта вылетели коричневые кровяные сгустки, и что-то твердое звонко упало на пол. Он поднял предмет с пола и оттер его от крови. Это была пуля «пять-сорок пять» со слегка помятым носиком.

— Эй, Максим, что тут случилось? — требовательно спросил Николай, будто в момент, пока он спал в пьяном забытьи, на борту проходила несанкционированная вечеринка.

— Потом расскажу, — слабым голосом ответил Максим.

Он подошел к спящему Макару и тронул его за плечо, испугавшись, что напарник мог погибнуть, а он этого и не заметил в суматохе боя. Товарищ открыл глаза и уставился на Максима.

— Ты чего? — спросил он резко.

— Иди, помоги Николаю. Уголь горит, — кратко попросил Максим.

Макар вскочил и без лишних вопросов побежал на помощь командиру паровоза. Максим сел за стол и прикрыл глаза. В голове вертелась мысль о том, что произошло небольшое чудо. Аномалия помогла ему с регенерацией. Жутко хотелось пить и есть. Максим достал полуторалитровую бутылку, наполненную водой, и выпил почти всю. Стало немного легче. Забрался в припасы, вынул из них кусок осточертевшей солонины и с нетерпением настрогал себе несколько кусков. Организм принимал еду с вожделением, перерабатывая ее с невероятной скоростью для собственного восстановления.

Спустя десять минут Максим почувствовал себя полностью здоровым, если не особо двигаться. Он нашел в себе силы подойти к товарищам, закончившим с устранением пожара. За бортом жарко горела выброшенная куча угля. В бочке с запасами воды, которая находилась промеж угля и дров, торчал деревянный клинышек, забитый в отверстие, которого там быть не должно.