Мне захотелось треснуть его кулаком по башке, но Рощин жестом остановил меня, попросив помолчать. Сам он только поддакивал и кивал. А речи математика становились все мутнее.

– А в чем главная цель? – неожиданно спросил Поп.

– Нет главной цели, есть только пути. По граням Треугольника, – проговорил Хомичев как-то совсем вяло.

– Когда и с кем ты убивал людей?! – прикрикнул я, понимая, что математик все более скользит куда-то во тьму своего сознания и времени на полноценное общение с ним не остается. – Говори!

Хомичев посмотрел на меня рассеянно, глаза его все более мутнели. Потом забормотал:

– Они приходят и требуют. Черные люди. Не могу отказать. Ибо сам я черный человек.

– Что за люди?! – воскликнул я.

– А может, и не люди вовсе…

– Что ты несешь, контра недобитая?! – не выдержал Сын Степей. – Говори, сука беспородная, как людей резал! Или мы тут тебя и положим!

Математик вздрогнул, огляделся, будто увидел нас впервые, и вдруг истошно заорал, что я аж подпрыгнул на месте:

– Книга, книга, книга! Дайте мне книгу! Я ее так давно ищу!

Потом его начала бить дрожь, переходящая в судороги. Ну и как закономерный результат – карета скорой психиатрической помощи. И «обнадеживающие» слова лечащего доктора, с которым я встретился тем же вечером:

– Нет, даже не надейтесь. Вряд ли испытуемый придет в себя скоро. Спровоцированное обострение.

– Что значит спровоцированное? – не понял я.

– В основе лежит какое-то психотравмирующее обстоятельство. И загнанная вглубь болезнь восстает при новом неблагоприятном внешнем воздействии.

– Арест к такому воздействию относится? – полюбопытствовал я.

– Относится. Но лишь как завершающая стадия процесса. Взвинтили его еще до того. Хорошо взвинтили…

Глава 25

Тачанка нашего расследования, разогнавшаяся было не по-детски, снова утонула колесами в черноземе и замерла. И это вызывало большую досаду. Такая радость – почувствовать, как сдвинулось дело. И достаточно угрюмое ощущение, когда оно тормозится вновь.

Что мы имеем? Полнейшего психа, выпавшего из реальности и вне всяких возможностей контакта.

– Все же он или нет? – спросил я Попа, когда мы пили кофе, который москвич притащил с собой в металлической коробочке из-под чая и наливал его по самым значительным поводам. Готовил он его на примусе, но очень умело, так что по телу растекалось блаженство, отодвигавшее немножко тяжесть от осознания тупика, в котором мы мечемся.

– Не знаю, – пожал плечами Рощин. – У меня ощущения двойственные.

– И что в них двоится? – поинтересовался я.

– Проанализировал я тут на досуге речи нашего подопечного. Какое-то отношение к оккультным учениям он, несомненно, имеет. Некоторые выражения говорят о его достаточно серьезной осведомленности. Но основная масса его словесного потока – это истинный бред.

– Ну прям как у сумасшедшего, – хмыкнул я. – Вот только треугольник он упомянул. Насколько я знаю, достаточно редкий символ. Это вам не сатанинские пентаграммы или перевернутые распятия.

– Это довод, – кивнул Поп. – Но потянуть в одиночку, организовать двенадцать убийств по России – думаете, он на такое способен?

– Кто их, психов, знает, – развел я руками.

– А я скажу определенно – не способен.