Она распрямилась, закончив возиться с поклажей, и посмотрела на него:

— Добрый вечер, милорд.

— Ваш господин по-прежнему не хочет навестить меня?

Она ничего не ответила, ее умное лицо осталось бесстрастным.

Он улыбнулся:

— Я начинаю сомневаться, существует ли он вообще.

Она вскинула голову, но больше никак не отреагировала на это заявление. В прошлом он, должно быть, часто обижал женщин — ведь он представления не имел, как вести себя с ними. Но ему, конечно, не приходилось встречать леди, готовых опуститься до похищения.

— Вы сегодня хорошо потрудились, милорд.

— Мне нужно чем-то занять себя, дни тянутся так долго.

— Многие находят опору в Боге. Он лишь развел руками.

— Я не из них. Я сам отвечаю за свои поступки — и за свое спасение. Бог освободит меня? Сомневаюсь.

Она наблюдала за ним с явным удивлением.

— В ваших словах много горечи, милорд.

— Что неудивительно, если учесть, что все детство и юность я провел, готовясь против своей воли стать священником.

Она замерла, рука ее застыла на салфетке, которую она собиралась снять с подноса.

— Разве ваш господин не рассказывал вам этого? — продолжил он. — Все, кто знает меня, наслышаны и о моем прошлом.

— Живя здесь, в глуши Йоркшира, я ничего о вас не знала, милорд. И все же скажу: не Бог виноват в том, что вас заставляли стать священником, а люди. Не на них ли должен быть направлен ваш гнев?

Она сняла с подноса салфетку и сделала вид, что поднимается, чтобы уйти. Он не хотел, чтобы она уходила.

— Трудно гневаться на мертвого, — сказал он. — Я унаследовал титул виконта от моего брата, который умер при загадочных обстоятельствах.

Она опустила голову.

— Вы перенесли трагедию, милорд.

— Однако же я избежал участи, которой не желал, так что в каком-то смысле это не было трагедией для меня.

Он сел, как всегда делал, приступая к еде, так, что поднос оказался между ними. Она снова пристально наблюдала за ним; глаза ее были цвета окружающего их камня и такими же непроницаемыми. Стояла тишина. Девушка излучала спокойствие, и это внушало уважение. «Вера ли помогает ей? Или выработанное умение принимать то, что должно принять?» — гадал он.

— Так вы… сожалеете о смерти брата? — с сомнением спросила она.

На ее лице было написано любопытство, и он знал, что ему следует удовлетворить его в надежде обнаружить ее слабое место.

— Вы считаете меня бессердечным ублюдком, который обрадовался его смерти? — Он взял каравай хлеба, разломил его пополам и бросил ей половину. Она поймала хлеб, выказав превосходную реакцию. — Я могу искренне сказать, что оплакивал его — или того, каким я его считал. В конце концов, он не был хорошим человеком, и убить его могли многие. — Он не сказал ей, что испытывает заслуживающее порицания облегчение.

Ему показалось, что она напряглась.

— Ну, это было убийство, негодяя так и не нашли.

Вынужденная ложь. Но ей казалось, что даже после стольких лет ему хотелось защитить бедную неизвестную женщину.

Она медленно намазывала масло на хлеб.

— Должно быть, это трудно переносить.

— Я привык. Какая-то часть меня еще жаждет узнать правду, но другая часть смирилась с тем, что я никогда ее не узнаю. Но я не отказался от поисков. — Именно это он всегда говорил всем, кто спрашивал.

Она кивнула, не поднимая глаз от еды, словно была не в силах встретиться с ним взглядом. Видимо, она не привыкла к тому, что мужчины так откровенно говорят с ней, решил он, особенно если она действительно служанка, за которую себя выдает.