Отец говорил таким голосом, будто у него першило в горле.

Мамин гнев сразу улетучился. Она отвернулась от меня, подошла к отцу, положила руки на его грудь и спросила растроганно:

— Почему же ты мне раньше этого не сказал? Я бы не настаивала. Если ты против, я не поеду к своим.

— Нет-нет, — испуганно и торопливо заверил ее отец. — Непременно поезжай, я ведь не эгоист, тебе хотя бы раз в пять лет надо видеться с родными, разве я не понимаю? Тебе хочется увидеть мать, отца, братьев и сестер. Нет, обязательно поезжай, а я как-нибудь скоротаю время в разлуке!

— Хорошо! — повеселела мама. — Тогда я поеду, а ребенка оставлю с тобой. Только ты здесь хорошенько смотри за ним!

— Не волнуйся. Это же мой сын.

— Смотри, чтоб он каждый день пил красный шербет.

— Я собственноручно буду поить его.

— И кальций ему давай. Пилюли.

— Хорошо.

— Шербет после еды.

— Сделаю, как ты просишь.

— И гулять ему много не давай, если прохладно станет.

— Ладно.

— И не давай ему играть с этой чернорожей Тарон. У нее вшей полна голова. Еще на ребенка переползут.

— Да я эту грязнулю близко к дому не подпущу! — грозно пообещал отец.

Мама успокоенно вздохнула и, легонько проведя пальцами по широкой отцовской груди, сказала:

— Какой ты у меня хороший…

В Кирман мы собрались на восьмой день после маминого отъезда. Сначала отец попросил разрешения у мамы и папы Тарон, чтоб ее отпустили с нами.

Тарон не только отпустили — ей даже сшили два новых наряда: две пары густо-красных шальвар из хлопчатки и две рубашки к ним: одну из черного ситца, другую — из голубого в цветах. Сверху на них надевались шарфы — Тарон купили розовый шарф и голубой. А за день до отъезда наша служанка Бегиман хорошенько выкупала Тарон, частым гребнем вычесала ей волосы, намазала их душистым маслом и заплела в косички.

Теперь Тарон в своем новом наряде сидела верхом на осле и посматривала на меня с таким видом, будто это я сын сапожника, а она дочка раджи. Я здорово разозлился и хотел ее стукнуть, но побоялся отца, который разговаривал с ней очень добрым голосом. И в дороге так же: когда мы останавливались и заказывали еду, отец сначала давал все Тарон, а потом мне. Когда у нас с непривычки от верховой езды затекали ноги, отец сначала снимал с осла Тарон, а потом меня. Одну руку отец протягивал Тарон, другую мне и вел нас пешком, но разговаривал он больше с Тарон. Тарон была счастлива, а я старался не показать обиды и все думал, как в Кирмане обязательно ее отлуплю. Обязательно! Чем больше отец шутил и смеялся с ней, тем сильней становилась моя ненависть. Правильно говорила мама: ведьма Тарон, дрянь такая! Смотри ты: отец шутит — так она прямо исхихикалась! Дрянь! Грязнуля! Сапожникова дочка!

Мой осел вдруг оступился, я слетел с седла и оказался у него на шее. Погонщик бросился ко мне и помог сесть снова в седло, а то я бы упал. Тарон захохотала и начала дразниться.

В Кирман мы прибыли на исходе дня. Было довольно холодно, дул сильный ветер. На высоте в шесть тысяч футов раскинулась широкая поляна, заросшая мягкой зеленой травой. Здесь обычно располагались пастухи со стадами коз. В низинке, как раз посреди поляны, лежало озеро Ашман. Со дна озера били ключи, вода размыла западный берег и выливалась речушкой вниз. Синяя эта речушка гремела синими камнями; именно в ней отец собирался ловить форель. Над самой речкой, в том месте, где она вытекала из озера, стоял охотничий домик раджи. Лестница ступенек в десять вела к воде, а к нижней ступеньке были причалены две лодки. За домиком росло огромное тунговое дерево, еще несколько таких деревьев, но поменьше росло далеко на берегу, и пастухи ставили свои палатки в их густой тени.