В сорок девятом их коммуналку на втором этаже разделили на две квартиры. Три комнаты и кухня достались семье участкового Бочкина. Две комнаты и кладовка, в которую провели воду и тоже сделали кухней, достались Зинаиде Степановне, бабе Даше и Николаю. А ещё их дом подключили к центральной канализации — чудо-чудное, диво-дивное. Вот только топить продолжали по-прежнему, от угольно-дровяного котла в пристройке. Хотя всё равно — по меркам послевоенной Вологды, в основном, деревянной, малоэтажной, с люфт-клозетами, водяными колонками, печным отоплением и дровницами во дворах, их каменный дом на набережной с видом на колокольню (до революции в нём проживал какой-то купчина) в глазах окружающих выглядел почти что дворцом.

Жаль, правда, идти до него от станции было далековато, практически через весь город, а потом через мост, за речку...

Глава 4

За прошедшие шестьдесят с лишним лет... ну, если конечно считать в обратную сторону, Вологодский железнодорожный вокзал нисколько снаружи не изменился. Единственное, что в нём с завидным упорством улучшали неугомонные местные архитекторы — это цвет стен.

На памяти Николая Ивановича в будущем их перекрашивали, в среднем, раз в десять лет. Во времена, когда он здесь работал (с 83-го по 94-й), они были сперва коричневые, потом бирюзовые. Позднее, уже по открыткам и фоткам «на фоне», что присылали знакомые, фасад становился то розовым, то бордовым, то каким-то болотным, то снова коричневым.

Сейчас, в 58-м, его стены оттеняли белизну выступающих портиков, карнизов и арок чем-то бледно-салатовым. Последним писком архитектурной моды это, конечно же, не назвать, но, в целом, нормально. Бывало, как говорится, и хуже...

Новенький светло-зеленый автобус с табличкой на кузове «Вокзал — Центр — Заболотная — с/х Заречье» подкатил к остановке на привокзальной площади достаточно быстро, и трёх минут не прошло. Народу в него набилось достаточно. Большинство с мешками-корзинами-сумками. ЗиЛ-158 — отнюдь не «Икарус» и даже не более поздний ЛиАЗ-677. Вместимость у него существенно меньше, однако Стрельникову повезло. В очереди на автобус он был одним из первых, поэтому его просто «внесли» в салон и едва ли не против воли впихнули на задний диван на место возле окна. Чемодан удобно лёг на колени, хоть в карты на нём играй, хоть соображай на троих, хоть мотивчик какой-нибудь отбивай, как на барабане...

Заполненный под завязку автобус двигался медленно, рычал на подъёмах, свистел тормозами на спусках и поскрипывал на остановках раскрывающимися наружу дверями. Кондукторша ловко протискивалась между гражданами, отоваривая их билетами и громко выкрикивая названия остановок: «Горторг номер два... Золотуха... Динамо...»

Проезд стоил тридцать копеек.

Внутреннему «Петражицкому», учитывая предстоящую через два года денежную реформу и установленный по всему Союзу «автобусный» пятачок, цена показалась низкой, внутреннему «Стрельникову» — привычной. Сам Николай Иванович лишь мысленно усмехнулся.

Два разных сознания, будущее и прошлое, мало-помалу притирались друг к другу и почти не ругались, но спорить пока продолжали. Разногласия касались, в первую очередь, их отношения к новой свалившейся на обоих «допжизни»: что делать, к чему стремиться, о чём мечтать. Вопросы большой стратегии жаждал забрать себе более опытный, обладающий послезнанием «Петражицкий». Сиюминутные тактические решения он, так уж и быть, перекладывал на молодого, гораздо лучше разбирающегося в современных реалиях «Стрельникова». Последний, как правило, возражал, он тоже хотел быть стратегом (типа, «не тварь дрожащая и право имею»), и они начинали спорить.

Николай Иванович в их споры не вмешивался. Он просто ждал, когда эта «внутренняя шизофрения» рассосётся сама собой.