Николай Иванович в их споры не вмешивался. Он просто ждал, когда эта «внутренняя шизофрения» рассосётся сама собой.

В автобусе раздвоение личности практически не ощущалось. Обе его ипостаси, молодая и старая, с интересом разглядывали тот город, в котором первая личность отсутствовала «целых три года», а вторая видела его таким неустроенным лишь в старых фотоальбомах.

Тот, что моложе, удивлялся, как много всего понаделали, пока его не было, как облагородилась парковыми деревьями набережная Золотухи, насколько ровнее стало уличное покрытие и чище на тротуарах, а прямо напротив вокзала выросла пара многоэтажных жилых домов и новое железнодорожное управление.

Тот, что постарше, с грустью и недоумением смотрел на тянущиеся вдоль дороги деревянные дома и домишки и понимал, что скоро, не пройдёт и пятнадцати лет, их снесут подчистую, а на их месте возведут новые, каменные и бетонные, и даже нынешнее название главной улицы города — улица Сталина — заменят на беззубо-нейтральное — Мира. И из всего этого исконно-посконного «великолепия» выживет только Железнодорожная баня, внешне похожая на театр, а не на общественную помывочную, да и то — спустя полстолетия люди там мыться уже не будут, а просто и без затей откроют очередную «Пятёрочку»...

— Люкс, — выкрикнула кондукторша, когда автобус доехал до центра.

На этой остановке вышло до трети салона. Николай, чуть подумав, выбрался следом.

Сегодня была суббота, последний рабочий день на неделе, завтра будут работать лишь рынок и продуктовые, а ему жутко хотелось отправиться оформлять паспорт уже в понедельник.

Для паспорта требовалась фотография, для фотографии — гражданский костюм, сфотографироваться и закупиться, чем нужно, легче всего было в «горте» — главном универмаге Горторга. Ну, или напротив, на другой стороне дороги, в том самом «люксе», который на самом деле не являлся ни магазином, ни остановкой, а являлся тем местом, где ещё до революции продавали всякую всячину, в двадцатых его занимали местные нэпманы, а после войны — кустари и артельщики.

Здание, где находился универмаг, Николай Иванович помнил. В семидесятые главный городской магазин переедет в новое современное здание, а в старом расположится «Детский мир». Прежний Стрельников бывал здесь довольно часто, и с тётей Зиной, и сам, и с друзьями-приятелями, поэтому с уверенным видом сразу же двинулся в секцию готовой одежды.

Ассортимент Николая Ивановича не впечатлил. После московского ГУМа висящие на вешалках четыре типа мужских костюмов выглядели откровенно убого, но цены вполне соответствовали столичным: от тысячи пятисот до двух с половиной.

— А что вы хотите? Босто́н, — пожала плечами продавщица, поясняя дороговизну.

Ну, да. Всё верно. Этот тип ткани дешёвым никогда не считался.

Вопрос, а куда делись прежние, какие были ещё до армии, пиджаки из обычной шерсти и хлопка, Стрельникова слегка озадачил. Да, телогрейки и парусиновые штаны в соседнем ряду, конечно, присутствовали, но всё, что между, что касалось так называемой средней ценовой категории, куда-то из универмага исчезло.

— Так всё дешёвое уже разобрали, — догадалась о мучениях демобилизованного продавщица. — Раньше костюмы артели шили, а теперь их от швейной фабрики получаем. А там уж, как совнархоз решит, так и будет. Могут через неделю поставить, а могут и через месяц. Вам, если срочно, в ателье лучше обратиться. Или самим пошить. Так быстрее получится. А ткани у нас вон там, за колонной. С ними пока нормально.

— Понятно. Спасибо, — кивнул Николай.

Покупать готовый костюм ему расхотелось. Хотя денег хватало.