Ноябрьское солнце робко выглядывало из-за разошедшихся над городом туч, лужи на тротуаре подсохли, и даже остовы деревьев уже не навевали такую тоску, какая бывает в позднюю осень, когда снег на землю ещё не лёг и мокрая грязь, перемешанная с опавшей листвой, прямо и ненавязчиво напоминает спешащим гражданам про неизбежное увядание всего сущего.

В кармане шинели у Николая лежали квитанции. Одна на десять рублей за фото на паспорт, другая на сто тридцать два за портретные снимки. И то, и другое Арон Моисеевич пообещал, кровь и́з носу, сделать к утру понедельника. За первое Николай заплатил полностью, за второе — полсуммы. Оставшуюся половину он был должен отдать в понедельник, и если результат не устроит, ушлый фотограф поклялся всеми своими родными до седьмого колена, что перефотографирует демобилизованного без очереди и совершенно бесплатно, а если и новые фотографии не понравятся, вернёт товарищу Стрельникову всё до копейки.

В нарочитую бескорыстность фотографа-кустаря Николай, конечно, не верил, но в то же время не верил и в то, что снимки окажутся бросовыми. Арон Моисеевич старался, как мог. Вместо допотопного аппарата тридцатых годов установил на штатив новейший «Киев-4» (в фотосалоне в ГУМе тот стоил две тысячи двести целковых, что даже по меркам более поздних времён было довольно дорого), вставил в него новую плёнку и израсходовал всю целиком. И ещё свет ставил то так, то эдак, и просил Николая то встать, то сесть, то как-то голову наклонить и, вообще, вёл себя точь-в-точь, как фотографы из двухтысячных, подрядившиеся изготовить суперпортфолио для супермодели.

Моделью себя Стрельников, ясен пень, не считал, но подобным подходом остался доволен. Сто тридцать с лишним рублей — деньги немаленькие. За такие можно и постараться. Зимние ботинки на них, конечно, не купишь, но летние (парусиновые или сандалии) — запросто.

А нормальные зимние ботинки всё-таки требовались. Не в сапогах же всё время ходить, как в армии. Однако подумать об этом можно и после. Дома. Ну, а сейчас…

Николай подхватил чемодан, поправил шинель и двинулся пешочком к мосту. Но не к Октябрьскому автомобильному, а к Красному, пешеходному. Неожиданно, вот вынь да поло́жь, захотелось пройтись по знакомым местам, где куролесил до армии и которые помнил по будущему.

На площади Революции, в сравнении с будущим, изменилось немногое.

Всё так же в архитектурном ансамбле площади кичился богатством фасада «Золотой якорь», уже сорок лет как переименованный в гостиницу «Северная», но до сих пор по привычке называемый горожанами прежним названием. Ближе к Каменному мосту через Золотуху высилось трёхэтажное зелёное здание гостиницы «Эрмитаж», которое сейчас занимали обком и горком. В «Пассаже» напротив располагалась детская поликлиника. Слева от «Эрмитажа» — бывшая городская дума, теперь горсовет, украшенный башенкой-шпилем и вычурным кованым балконом над входом. В Детском парке среди деревьев просматривался на постаменте бронзовый Ильич в пиджаке.

Чего здесь пока ещё не было, так это монумента героям революции, вечного огня и Дома связи, который должны построить через несколько лет на углу Пушкинской и Советского на месте явно не вписывающихся в застройку парочки двухэтажных домов, каменного и деревянного, и втиснутых между ними бараков.

А вот что здесь пока ещё было, но тоже не вписывалось в застройку, только уже не по архитектурным, а по идеологическим соображением — это здание бывшего храма, Спасо-Всеградского собора, которому после революции срезали купол, превратив во что-то похожее на зиккураты ацтеков и майя. В начале семидесятых его снесут целиком, не оставив даже фундамента, а сейчас в нём располагался кинотеатр имени Горького, с двумя залами, кассой, буфетом и отличной акустикой.

В пятьдесят четвёртом под Новый год Стрельников пригласил сюда Светку Барко̂ву.