Обучение премудростям Священного писания происходило каждое воскресенье после службы Божьей и начиналось с того, что ребята хором декламировали десять заповедей. Особое значение отец придавал заповеди «Почитай отца и мать свою», а также «Не свидетельствуй ложно против ближнего своего». Казимир Вьонцек считал, что остальные заповеди касается более зрелого возраста и не должны интересовать его потомков. Однако эти две отец подробно обсуждал, иллюстрируя их примерами из повседневной жизни Козова и окрестностей.

Старый Вьонцек был бы, видимо, добрым катехитом, если бы не чрезмерная педантичность. Он требовал от детей безошибочного цитирования Библии, а в случае каких-либо искажений немедленно хватался за кожаный ремень, «дисциплину». Делал он это слишком часто, а ошибки в приведенных цитатах с жестоким преувеличением называл «ложью». Из-за такого отцовского поведения у маленького Стася и его братьев и сестер выработался следующий ассоциативный процесс: я солгал, следовательно страдаю от ремня.

Эта упоминание про боль от отцовской «дисциплины» в последнее время преследовала Станислава Вьонцека постоянно. Так было и сейчас, когда он смотрел на вызванного прокурором Эдварда Попельского. Слушал его ответы, однако не обращал на них внимания, более того, они вообще не доносились до его ушей, в которых звучал отцовский крик: «Ты солгал, что пан граф сначала прочитал твои заметки, а потом приказал хлебным квасом угостить уставших пришельцев, все было наоборот, сперва напоил жаждущих, а потом читал. Ты солгал, потому будешь страдать теперь!»

Тем временем Попельский начал четко и подробно характеризовать обвиняемого.

Штайнбах, Людвика: Свидетель обвинения на скамье подсудимых. Дело графа Бекерского // Криза, Игнаций (ред.): Встать, суд идет! Избранные судебные репортажи межвоенного двадцатилетия, Варшава: «Читатель», 1974, с. 197–203.

Эдвард Попельский и на этот раз выглядел так же элегантно и уверенно, как раньше. На его лице не было никаких следов волнения или отчаяния, которые могли бы возникнуть у свидетеля, который сам почти превратился в обвиняемого и которого в зале суда официально обвинили в ложных признаниях и впутывании в убийство невинного человека. Он прекрасно держался. Скала, не человек. Настроение Попельского объяснялось также тем, что его допрашивал благосклонный к нему прокурор, который больше слушал, чем задавал вопросы.

А слушать действительно было что. Давно мне не приходилось слышать такой сжатой и вместе с тем подробной психологической характеристики. Я бы с удовольствием прочитала полицейские рапорты Эдварда Попельского. Если они такие же мастерские с литературной точки зрения, как и его высказывания, можно смело утверждать, что он должен быть не детективом или филологом, а писателем.

Попельский представил очень подробный портрет графа Юзефа Бекерского, который обрисовал ему покойный ныне Леон Буйко. Обвиняемый в рассказе свидетеля предстал перед нашими глазами, словно живой. Мы увидели человека, полного противоречий, в чьей душе математика и инженерия соревновались с чрезвычайной религиозностью. Однако она не была слепой или экзальтированной, а наоборот, направленной, так сказать, математически. Во время учебы в Казани Бекерский столкнулся с русской религиозной сектой имяславцев, среди которых преобладали как раз математики! Это были известные московские профессора — не знаю, где они были известны, я о таких в жизни не слышала! — такие, как Егоров или Лузин. Сторонники этой секты, к которой Бекерский присоединился уже в начале пребывания в России, считали, будто «Бог является своим именем», что для математиков понятно и объясняется теорией порядковых чисел. Увлекшись имяславием, Бекерский начал изучать еврейский язык, поскольку его интересовали контексты, в которых принимали священное имя ЙГВГ, которое одни произносят «Яхве», а другие — «Иегова».