— Действительно, со смертью Буйко исчезла необходимость в определенных процессуальных действиях…

— То есть это облегчило вам жизнь?

— В этом смысле да.

Бехтольд-Сморавинский облегченно вздохнул и громко обратил внимание присутствующих на три мотива, которыми мог руководствоваться Попельский.

— Месть за поругание, — ораторствовал он, устремив на Попельского холеный палец, — о чем этот честолюбивый человек предпочитает промолчать, желание избавиться от соперника и сделать карьеру — вот, ваша честь, три мотива пана Попельского, которых ему достаточно, чтобы обвинить моего клиента! Неужели этого мало?

— А где подтверждение моих махинаций, которые якобы могли облегчить мне жизнь? — не оставался в долгу свидетель, которому судья сделал за это строгое замечание.

Адвокат не сдавался. Приведя доказательства того, что несколько лет назад, находясь на полицейских занятиях для офицеров, Попельский окончил курс быстрой машинописи, пан меценас предположил, что письмо в «Новый век» подготовил не Буйко, а детектив. Об этом могло свидетельствовать о том, что письмо с уведомлением о еврейском происхождении графини было написано без ошибок, тогда как Буйко свои работы печатал ужасно небрежно и много слов зачеркивал буквой «X».

Попельский решительно отрицал, что писал такое или подобное письмо. Тогда адвокат прочитал письменную экспертизу языковеда из университета Яна-Казимира. Профессор Ежи Курилович, который выступал в роли эксперта, а во время суда находился на стипендии французского правительства в Париже, указал на незначительные стилистические различия между текстом письма и научными трудами Буйко. На это свидетель отреагировал смехом, заявив, что разностилевые тексты пишут, конечно, по-разному.

Несколько смущенный этим решительным ответом, адвокат закончил допрос, и, учитывая позднее время, судья Книпа объявил об окончании слушаний. Это решение имело заметное психологическое воздействие на присяжных и изрядно помогло адвокату, поскольку измученные невероятной для майского Львова жарой, все с радостью реагировали на окончание слушаний, и это чувство облегчения подсознательно будет ассоциироваться у них с меткими фразами меценаса Бехтольда-Сморавинского, которые им из-за этого будут казаться внушительными. Удачный трюк, ничего не скажешь.

Однако оказалось, что прокурор обладал аргументами не менее существенными, хотя количество свидетелей с его стороны было значительно скромнее, точнее говоря, их было всего двое. Первым вызвали камердинера из Стратина, пана Станислава Вьонцека.

XV

Станислав Вьонцек занял место на скамье свидетелей. Он держался очень прямо. Пальцы правой руки сжимали лацкан светлого пиджака. Этот жест был исполнен достоинства, контрастируя с поведением многих до сих пор допрашиваемых свидетелей, которые беспокойно ворошили пальцами, сплетали их, чтобы сразу же расплести, растягивали, вызывая характерный треск суставов, или нервно постукивали пальцами по столу.

Вьонцек владел руками, не позволяя, чтобы неконтролируемые движения выразили его слабость или беспомощность. Одна из них неподвижно лежала на столе, второй он держался за лацкан пиджака почти наполеоновским жестом.

— Пожалуйста, представьтесь, укажите ваш возраст и образование, — ободряюще улыбнулся свидетелю прокурор Шумило.

— Станислав Вьонцек, пятьдесят три года, четыре класса классической гимназии и два — слесарной практики.

В осанке камердинера чувствовалась какая-то военная выправка. Спокойствие у него сочеталось с лаконичностью и исчерпаемостью ответов, без всяких лишних подробностей, например о местонахождении гимназии.