— Спасибо, а сейчас расскажите нам о событиях пятницы 17 июня 1930 года, которые произошли в стратинском дворце.

— В тот день около девяти утра к дворцу подъехали три автомобиля из Львова. Журналисты хотели немедленно услышать от пана графа комментарии относительно неслыханной новости, которая была опубликована накануне в «Новом веке». Там было сказано, что пани графиня является еврейкой по происхождению.

— Им это удалось?

— Нет.

— Обвиняемый как-то принял журналистов?

— Господин граф пришел во дворец около десяти…

— Откуда?

— Не знаю.

— Итак, обвиняемый появился в дворце около десяти утра. Что было дальше?

— Придя во дворец, пан граф увидел толпу журналистов, которые, углядев моего хозяина, начали наперебой выкрикивать вопросы о его матери-еврейке. Граф выглядел озадаченным и явно не понимал, о чем идет речь. Тогда один из присутствующих прочитал ему статью из «Нового века», где речь шла о Леоне Буйко, который передал эту информацию в газеты. Господин граф, услышав такое dictum, не продолжил разговора с журналистами, а оставил их у дворца, сам вошел в дом и направился в свой кабинет. Там пан граф ознакомился с моими записями о вечерних телефонных звонках. Потом распорядился, чтобы я вынес журналистам хлебного кваса, после чего вышел боковой дверью, сел в машину, припаркованную за дворцом, и поехал.

— Ваша честь, уважаемые присяжные, — прокурор отвернулся от Вьонцека и вытащил из папки большой лист бумаги. — Только что упомянутые записи приложены мной к делу, у меня в руках копия. На листах записаны несколько телефонных разговоров, которые являются для обвиняемого неприятными реакциями на информацию о матери-еврейке. Хотел бы только обратить ваше внимание на то, что здесь содержится также шантаж со стороны покойного Леона Буйко. Упомянутый Буйко позвонил накануне обвиняемому и из-за его отсутствия приказал свидетелю записать следующее. Цитирую самое важное: «Это я написал письмо о жидовке Лейбах и направил в «Новый век». Но у тебя есть шанс избежать компрометации, если профинансируешь мои исследования. Тогда я тебя прощу, напишу опровержение и уничтожу материалы из регистрационного отдела. Буду ждать тебя только сегодня вечером. Приходи без российских прихвостней. Улица Задвужанская, 25, кв. 14. Только сегодня даю тебе единственную и последнюю возможность». Конец цитаты. Дальше продолжение записи Станислава Вьонцека. Цитирую: «P. S. Этот человек представился как доктор Леон Буйко». Конец цитаты. То есть, — прокурор обратился к свидетелю, — обвиняемый прочитал эти слова и тайно вышел из дома, не так ли?

— Именно так.

Прокурор Шумило замолчал и несколько раз прошелся перед скамьей для свидетелей. Было заметно, что он анализирует какую-то логическую связь и собирается задать решающий вопрос. Его молчание держало присутствующих в напряжении.

Вьонцек стоял неподвижно и с достоинством, однако духота в зале, казалось, донимала и его. Четыре шрама на его лице налились кровью и отчетливо выделялись на фоне бледных щек.

— Обвиняемый распорядился угостить журналистов хлебным квасом, — Шумило заговорил, когда присяжные начали нервно ерзать на стульях, — перед тем, как прочитал сообщение, или потом?

— После того.

— Итак, прочитанное не слишком его поразило, как вы думаете?

— Не знаю, не понимаю вашего вопроса, пан прокурор, — Вьонцек впервые отпустил лацкан пиджака и положил правую руку рядом с левой.

— Ибо, если бы это его поразило, он, видимо, не подумал бы о такой мелочи, как напиток для журналистов, которых он мог воспринимать как врагов, правда? Если бы он был возмущен сообщением, точнее говоря, шантажом Буйко, то немедленно выбежал из дома, несмотря на то что кому-то хочется пить, или нет! Что вы на это скажете?

— Я с вами согласен, — ответил Вьонцек.