– Вы решительно мистрисс Бичер‑Стоу по женскому вопросу, m‑r Бьюмонт. Та доказывает, что негры – самое даровитое из всех племен, что они выше белой расы по умственным способностям.

– Вы шутите, а я вовсе нет.

– Вы, кажется, сердитесь на меня за то, что я не преклоняюсь перед женщиною? Но примите в извинение хотя трудность стать на колени перед самой собою.

– Вы шутите, а я серьезно досадую.

– Но не на меня же? Я нисколько не виновата в том, что женщины и девушки не могут делать того, что нужно по вашему мнению. Впрочем, если хотите, и я скажу вам свое серьезное мнение – только не о женском вопросе, я не хочу быть судьею в своем деле, а собственно о вас, m‑r Бьюмонт. Вы человек очень сдержанного характера, и вы горячитесь, когда говорите об этом. Что из этого следует? То, что у вас должны быть какие‑нибудь личные отношения к этому вопросу. Вероятно, вы пострадали от какой‑нибудь ошибки в выборе, сделанной девушкою, как вы называете, неопытною.

– Может быть, я, может быть, кто‑нибудь другой, близкий ко мне. Однако подумайте, Катерина Васильевна. А это я скажу, когда получу от вас ответ. Я через три дня попрошу у вас ответ.

– На вопрос, который не был предложен? Но разве я так мало знаю вас, чтобы мне нужно было думать три дня? – Катерина Васильевна остановилась, положила руку на шею Бьюмонту, нагнула его голову к себе и поцеловала его в лоб.

По всем бывшим примерам, и даже по требованию самой вежливости, Бьюмонту следовало бы обнять ее и поцеловать уже в губы; но он не сделал этого, а только пожал ее руку, спускавшуюся с его головы.

– Так, Катерина Васильевна; но все‑таки, подумайте.

И они опять пошли.

– Но кто ж вам сказал, Чарли, что я не думала об этом гораздо больше трех дней? – отвечала она, не выпуская его руки.

– Так, конечно, я это видел; но все‑таки, я вам скажу теперь, – это уже секрет; пойдем в ту комнату и сядем там, чтоб он не слышал.

Конец этого начала происходил, когда они шли мимо старика: старик видел, что они идут под руку, чего никогда не бывало, и подумал: «Просил руки, и она дала слово. Хорошо».

– Говорите ваш секрет, Чарли; отсюда папа не будет слышно.

– Это кажется смешно, Катерина Васильевна, что я будто все боюсь за вас; конечно, бояться нечего. Но вы поймете, почему я так предостерегаю вас, когда я вам скажу, что у меня был пример. Конечно, вы увидите, что мы с вами можем жить. Но ее мне было жаль. Столько страдала и столько лет была лишена жизни, какая ей была нужна. Это жалко. Я видел своими глазами. Где это было, все равно, положим, в Нью‑Йорке, в Бостоне, Филадельфии, – вы знаете, все равно; она была очень хорошая женщина и считала мужа очень хорошим человеком. Они были чрезвычайно привязаны друг к другу. И однако ж ей пришлось много страдать. Он был готов отдать голову за малейшее увеличение ее счастья. И все‑таки она не могла быть счастлива с ним. Хорошо, что это так кончилось. Но это было тяжело для нее. Вы этого не знали, потому я еще не имею вашего ответа.

– Я могла от кого‑нибудь слышать этот рассказ?

– Может быть.

– Может быть, от нее самой?

– Может быть.

– Я еще не давала тебе ответа?

– Нет.

– Ты знаешь его?

– Знаю, – сказал Бьюмонт, и началась обыкновенная сцена, какой следует быть между женихом и невестою, с объятиями.

XIX

На другой день, часа в три, Катерина Васильевна приехала к Вере Павловне.

– Я венчаюсь послезавтра. Вера Павловна, – сказала она входя: – и нынче вечером привезу к вам своего жениха.

– Конечно, Бьюмонта, от которого вы так давно сошли с ума?

– Я? сходила с ума? Когда все это было так тихо и благоразумно.