– Да, трудная. – И все продолжает смотреть прямо в глаза.

Жених почувствовал, что левою рукою, неизвестно зачем, перебирает вторую и третью сверху пуговицы своего виц‑мундира, ну, если дело дошло до пуговиц, значит, уже нет иного спасения, как поскорее допивать стакан, чтобы спросить у Марьи Алексевны другой.

– На вас, если не ошибаюсь, мундир такого‑то полка?

– Да, я служу в таком‑то полку, – отвечает Михаил Иваныч.

– И давно служите?

– Девять лет.

– Прямо поступили на службу в этот полк?

– Прямо.

– Имеете роту или еще нет?

– Нет, еще не имею. (Да он меня допрашивает, точно я к нему ординарцем явился.)

– Скоро надеетесь получить?

– Нет еще.

– Гм. – Учитель почел достаточным и прекратил допрос, еще раз пристально посмотревши в глаза воображаемому ординарцу.

«Однако же – однако же», – думает Верочка, – что такое «однако же»? – Наконец нашла, что такое это «однако же» – «однако же он держит себя так, как держал бы Серж, который тогда приезжал с доброю Жюли. Какой же он дикарь? Но почему же он так странно говорит о девушках, о том, что красавиц любят глупые и – и – что такое «и» – нашла что такое «и» – и почему же он не хотел ничего слушать обо мне, сказал, что это не любопытно?

– Верочка, ты сыграла бы что‑нибудь на фортепьянах, мы с Михаилом Иванычем послушали бы! – говорит Марья Алексевна, когда Верочка ставит на стол вторую чашку.

– Пожалуй.

– И если бы вы спели что‑нибудь, Вера Павловна, – прибавляет заискивающим тоном Михаил Иваныч.

– Пожалуй.

Однако ж это «пожалуй» звучит похоже на тo, что «я готова, чтобы только отвязаться», – думает учитель. И ведь вот уже минут пять он сидит тут и хоть на нее не смотрел, но знает, что она ни разу не взглянула на жениха, кроме того, когда теперь вот отвечала ему. А тут посмотрела на него точно так, как смотрела на мать и отца, – холодно и вовсе не любезно. Тут что‑то не так, как рассказывал Федя. Впрочем, скорее всего, действительно, девушка гордая, холодная, которая хочет войти в большой свет, чтобы господствовать и блистать, ей неприятно, что не нашелся для этого жених получше; но презирая жениха, она принимает его руку, потому что нет другой руки, которая ввела бы ее туда, куда хочется войти. А впрочем, это несколько интересно.

– Федя, а ты допивай поскорее, – заметила мать.

– Не торопите его, Марья Алексевна, я хочу послушать, если Вера Павловна позволит.

Верочка взяла первые ноты, какие попались, даже не посмотрев, что это такое, раскрыла тетрадь опять, где попалось, и стала играть машинально, – все равно, что бы ни сыграть, лишь бы поскорее отделаться. Но пьеса попалась со смыслом, что‑то из какой‑то порядочной оперы, и скоро игра девушки одушевилась. Кончив, она хотела встать.

– Но вы обещались спеть, Вера Павловна: если бы я смел, я попросил бы вас пропеть из Риголетто {17} (в ту зиму «La donna e mobile» [12] была модною ариею).

– Извольте, – Верочка пропела «La donna e mobile», встала и ушла в свою комнату.

«Нет, она не холодная девушка без души. Это интересно».

– Не правда ли, хорошо? – сказал Михаил Иваныч учителю уже простым голосом и без снимания мерки; ведь не нужно быть в дурных отношениях с такими людьми, которые допрашивают ординарцев, – почему ж не заговорить без претензий с учителем, чтобы он не сердился?

– Да, хорошо.