потому не мог, что Клава все хотела вырвать. А бабушка ей не дала. Бабушка

сама взяла мою руку и моей рукой вставила эти гвоздики в самые дырочки. И

плитка опять загорелась. А потом я сам вынул обратно, и плитка потухла.

Я тоже говорил Клаве:

— Ага! Ага!

И зажигал и тушил. Бабушка сказала, что это штепсель, где дырочки. А

где гвоздики медненькие, это вилка.

Я сказал:

— Ха-ха-ха! Вилка! И вовсе не вилка! И совсем не вилка! А просто рожки.

И стал говорить:

— Рожки! Рожки! Рожки!

Клава кричала:

— А вот вилка! Вилка! Вилка!

Бабушка сказала:

— Фу, гадость какая! Слезай сейчас же с табуретки.

А потом сказала Клаве:

— А ты не егози. Большая, а такая глупая.

Клавдя достала с полки кастрюльку. Она была очень чистенькая, прямо как

серебряная. У ней внизу торчали две медненькие палочки. Клавдя сказала, что

она нальет в кастрюльку воды и поставит кастрюльку на стол, а не на плиту, и

вода сама закипит.

Я спросил бабушку:

— Правда?

Бабушка сказала, что правда.

А только вода не сама закипит, а потому что под кастрюлькой внизу

плитка электрическая навсегда приделана. И если шнурок электрический

провести, как вот к плитке, так вода закипит. Потому что плитка там

разогреется, а вовсе не сама.

А все равно я хотел, чтобы вода закипела и чтоб не на плите, а на

столе. Потому что я думал, что она, может быть, и не закипит. Я сказал

Клавде: пусть нальет воды и пусть на столе закипит. А Клавдя стала кричать:

— Не верит! Он не верит!

Она скорей схватила кастрюльку и налила воды. И шнурок провела от

кастрюльки к дырочкам, которые на стенке. Я залез на табуретку, чтоб

смотреть, как на столе вода закипит в кастрюльке. Она сначала не кипела. И я

все пальцем пробовал ее тихонько. Вода потом стала теплей. А потом совсем

стала теплая, и я не хотел палец туда макать. Потом пошли пузырьки, и Клавдя

стала кричать «ага» и стала мне нос показывать, только чтоб бабушка не

видала. Бабушка опять сказала:

— Не егози! И выдерни шнурок.

Клавдя не стала егозить. Мы пошли с ней снимать газеты, которые у

бабушки в комнате.

Мы как сняли все газеты со стенок, так там у бабушки на стенках все

картинки, картинки. Только не картинки, а они ниточками вышиты. Гуси идут, а

мальчик их веточкой подгоняет. И гуси все белой ниточкой вышиты, а трава

зеленой ниточкой. У мальчика рубашка тоже из ниточек и глаза тоже.

А потом один дядя на лошади сделан.

Клавдя сказала, что это Ворошилов. Бабушка сказала, что он самый

главный военный.

Потом был коврик. Весь из ленточек. Он на стенке висел. И еще коврик.

Только поменьше. Он на столике лежал, и на нем всякие цветы были нашиты из

разных тряпочек: красные, желтые и маленькие синенькие.

Клавдя говорит:

— Это не коврик, а скатерть. Это я сделала.

А я сказал, что вовсе не она, а это бабушка все сделала, и потому

комната такая красивая. Как будто в саду. Даже еще красивей.

Мы с Клавдей стали кричать, потому что я говорил, что «бабушка», а она

говорила, что «не бабушка», а «девочки», и что она больше всех шила, и что

она самая главная, и она скатерть сделала и все цветы.

КАК МЫ РУКИ МЫЛИ

А газеты мы все равно убирали, и Клавдя вытирала стол. Вдруг бабушка

пришла и сразу постелила на стол скатерть. Только простую, белую. И

поставила на стол очень большую яичницу. И сказала, чтобы мы с Клавдей шли

мыть руки.