— Мне очень нравится! Все как я и представлял. И… как бы здесь ни было, это лучше, чем у нас. Я… — Он запнулся и вдруг прислонился к двери спиной. R. тихо, с новой тревогой попросил: «Продолжай». — Я не могу там больше. Сейчас точно.

Кажется, он хотел что-то добавить, но не решился. Отвернулся и, тихо спросив: «Можно?», сам открыл дверь в кабинет. Переступил порог — и снова замер. Навстречу сонно моргнули угли с той стороны каминной решетки, но Андрей смотрел не на них. Он даже особенно не озирался — сразу заметил один предмет и не отводил от него глаз. Плечи и руки отчетливо, почти болезненно дрогнули.

— Тебе холодно? — спохватился R., почувствовав, как сквозит из окна. — Подожди, я сейчас разожгу посильнее…

Он хотел шагнуть вперед, но его вдруг удержали. Вцепились в рукав рубашки, крепко, до дрожи. От неожиданности R. покачнулся: только теперь осознал, что за десять лет они сравнялись в росте, отчасти и в силе.

— Что? — почти испуганно спросил он.

Пронзительный взгляд Андрея был долгим. Что это, не запоздалый ли порыв ударить, бросить что-то резкое? Но наконец Андрей словно очнулся, быстро повернулся в сторону камина и посмотрел на стену над ним.

— Мой пейзаж? — полувопросительно прошептал он, сжимая пальцы крепче.

R. видел сейчас его профиль, слабо вызолоченный гаснущим огнем; видел дрожащий блик на сережке и тень от ресниц. Все это опутывало тревожными какими-то чарами; мысли сбивались; сложно было понять, что творится у Андрея внутри, по выражению его лица и особенно по изгибу дрожащих губ. Гнев это, страх или просто растерянность? Нужно ли оправдываться?

— Твой, — только и прошептал он, тронул смуглые руки, но не решился ни отвести их, ни тем более разжать: представления не имел, как отзовется непрошеное движение. — Я попросил Ивана приобрести ее для меня… или хоть какую-нибудь. — Все же решился сказать: — Ты, пожалуйста, не держи на меня зла, но мне правда хотелось иметь в доме твою работу. Они очень впечатляют, а я, как ты мог заметить, сильнее полюбил живопись за последние годы. Она меня успокаивает.

Он все же отвел руки Андрея, стараясь не слишком их касаться, отшагнул и прошел к камину. Присел, начал раздувать угли, подбросил немного щепок и, когда огонек ожил, добавил пару тонких поленьев. Все это время он молчал, не оборачивался — оставлял гостю полную свободу осматриваться, делать какие-либо выводы, собираться с мыслями. Сам же старался больше не строить предположений о том, что происходит в душе Андрея, нет ли там, например, мысли подойти да и стукнуть по темени кочергой? Образ из рабочих сводок он поскорее отогнал, сам же на себя разозлился: ну с чего? В том, что Андрей нормален, он не сомневался ни дня; в том, что теперь его может терзать желание мстить, но все же не бывшему учителю, — тоже. Лишь одно подпитывало отвратительный страх — собственное понимание вины. То самое «Он вправе желать тебе смерти, ведь ты его не защитил», с которым он засыпал и просыпался почти каждый день.

— Аркадий?

Он спохватился. Осознал, что, похоже, давно оцепенел: просто сидит и смотрит на огонь. И что отвык от собственного имени, произносимого без хвоста в виде отчества, а иногда еще предваряемого чином. С некоторым усилием он оглянулся. Андрей стоял прямо за спиной, рядом. Вот он медленно опустился — и пришлось развернуться, скорее возвращая на лицо гостеприимное спокойствие; вот опять посмотрел в глаза, слишком пронзительно, чтобы можно было надеяться на непонимание. R. облизнул губы, ища, как поубедительнее соврать: «Все в порядке, задумался, проклятая бессонница». Но Андрей вдруг подался ближе и накрыл холодной рукой его ладонь, лежащую на полу.