|
С тех пор прошло много лет, за которые еврей не раз помог церкви решить денежные дела, и переписка их с епископом насчитывала больше трех сотен писем. Отношения их были выгодны для обоих. Авраам со своей стороны дал возможность почтенному прелату в любой момент получать почти любую наличность для дорогих обрядов, ни разу не высказав своих мыслей о том, что Богу должно быть все равно, в каком доме и в какой одежде ему служат. Он довольствовался процентами, держал свой цинизм при себе, а с течением лет проникся уважением к Иоанну. Епископ относился к нему с тем же почтением и потому был удивлен, увидев перед собой человека, с виду немощного настолько, что казалось невероятным, чтобы такая развалина могла теперь вести дела твердой рукой, чем всегда отличался Дом Санчесов. Изучая друг друга, оба долго молчали, и каждый пытался соотнести образ собеседника, сложившийся из переписки, с тем, что видели его глаза. Епископ заговорил первым: — Вы, мой друг, оказались совсем не таким, каким я вас себе представлял. Я считал, что вы меня выше. Вы настолько могучий финансист, что я представлял вас гигантом. Маленький, хилый старик улыбнулся. — Прошу меня простить, ваше преосвященство, если я вас разочаровал. Мне остается только надеяться, что ум мой с годами не одряхлел подобно телу. — Насколько мне известно, едва ли, — рассмеялся церковник. — А теперь позвольте пригласить вас к столу. Путь у вас был неблизкий, а мы оба не молоды. Епископ дернул шнурок, призывая послушника, и через несколько минут тот внес на прекрасном серебряном подносе хлеб, сыр и фрукты. Епископ благословил еду по-латыни, еврей пробормотал себе под нос несколько слов на иврите. Когда же оба одновременно закончили короткую молитву, взгляды их, обратившись к свечам, встретились. Иоанн поднял серебряный кувшин, налил вина в два бокала. Взял один, полюбовался на свет цветом вина, игравшего роскошными красками, и протянул его гостю со словами: — Итак, Авраам, вот мы и встретились лицом к лицу после стольких лет. Не скрою, мне любопытно узнать, что вас сюда привело. Старый еврей, не ответив, занервничал, и нож, которым он резал лежавший на подносе сыр, дрогнул. Епископ же понял, что судьба дает ему против ростовщика орудие, которым когда-нибудь он непременно воспользуется, каким бы ничтожным оно ни оказалось, и подстегнул старика, изобразив на лице сочувствие. — Прошу вас, Авраам, — сказал он. — Вам и самому прекрасно известно, что мы здесь с вами за нашей скромной трапезой не просто хозяин и не просто гость. Если вас постигла нужда, говорите о ней смело. Вы пришли в Дом Господа, и Он не оставит вас Своей милостью. Авраам, стараясь забыть про боль в старческих костях, попытался придать себе вид уверенный и достойный. Он даже будто бы показался собеседнику выше, когда выпрямил спину и расправил плечи, сидя на своем резном стуле. Мельком еврей подумал о том, что стул этот, произведение искусства, стоит, наверное, крестьянскую десятину с дворов этак примерно пятидесяти. Окинув взглядом зал, он заметил, что таких стульев вокруг стола двенадцать. «Ну, если кому-то здесь хорошо сидеть, зная, сколько на них потрачено, то деньги не пропали даром», — подумал старый еврей. Он прокашлялся, прочищая горло. — Ваша милость, — начал он осторожно. — Наверняка ваши осведомители уже сообщили о том, что произошло в Сервере. Епископ впился глазами в его лицо. «Откуда ему известно о моих шпионах?» — Осведомители? Ах да, конечно, — беспечно сказал он. |
