|
Не прошло много времени, как стало понятно, что Эрнандес верно оценил влияние вина. — Этот матрос болтался по марсельским докам, пытаясь наняться на любое торговое судно, потому что его прежнее стояло на верфях. От нечего делать он ходил по тавернам в надежде услышать, не набирает ли кто экипаж. Публика за столом, после захватывающих историй Эрнандеса, услышав такое занудное начало, приуныла. Но молодой человек, хлебнув от второго стакана, продолжал: — Я услышал его как-то, когда днем забрел в одну таверну. Он рассказывал про один галеон, который прибыл в Мессину и встал на якорь. Галеон этот принадлежал Генуэзской торговой компании, прибыть в порт должен был давным-давно, так что его уже не ждали, и нечего и говорить, как обрадовались. Но когда портовые власти поднялись на борт, то увидели, что шестеро из экипажа мертвые, а еще шестеро умирают. Интерес слушателей тотчас разгорелся, кто-то ахнул. А один человек негромко сказал: — Чумной корабль! — Ага, — подтвердил рассказчик. — И если верить матросу, то чума эта была такая, какой раньше никто не видывал. Болтал, будто шея у заболевших почернела и разбухла так, словно в глотку впихнули арбуз. Никто не поверил. Слушатели зароптали, кто-то попытался прервать это вранье. Алехандро, привстав, поднял руку, чтобы все стихли. — Ш-ш-ш! Прошу вас, дайте же дослушать. Публика с любопытством уставилась на него, зато молодой человек, приободрившись, продолжил: — Руки и ноги у них были все в синяках, ладони и ступни почернели, как у эфиопов, и страшно болели. К ним было не притронуться, и все умоляли, чтобы их побыстрее прикончили, избавив от страшных страданий. От них несло болезнью и смертью, потели они так, что одежда на них была насквозь мокрая. Из пятидесяти человек, отправившихся в плавание, заразились все, а выжил только один. Теперь он сумасшедший. Не может вспомнить, как зовут его мать. За столом воцарилась тишина. Эрнандес пьяно перекрестился, и все тотчас зашевелились, закрестились, кто-то стал взывать к Святой Деве с мольбами о защите. Не было у них другой защиты от таких болезней. Однако Эрнандес опять завладел общим вниманием, и через некоторое время пирушка вспыхнула с новой силой. Испанец не замечал, что его подопечный сидит в стороне, задумавшись и не участвуя в общем веселье. Немного погодя Алехандро попытался выведать у молодого рассказчика подробности, но тот мало что смог прибавить, так что врач оставил его в покое. В ту же ночь при свете одной свечи Алехандро подробно описал в своей кожаной тетради все, что услышал в трактире. Он писал, а Эрнандес храпел и ворочался на соломенном тюфяке. Взглянув на него, Алехандро порадовался, что проезжих сейчас было мало, иначе их могли бы уложить вдвоем на одну постель. Алехандро побледнел от одной только мысли, что мог бы лечь рядом с пьяным испанцем, который раскинул во сне руки и ноги, тяжелые, как мешки с мукой. Вскоре улегся и молодой человек — чистый и сытый, полный новых впечатлений, он быстро уснул, прижав к животу свою сумку, и ему приснился Карлос Альдерон. Во сне кузнец был еще огромнее, чем в реальности. Он пришел к Алехандро будто бы средь бела дня, мертвый, но пришел своими ногами, руки и ноги у него были перебинтованы полосами грубой ткани от савана, голая грудь вся изрезана. Там, где сквозь саван проглядывала кожа, она была черная, как железная лопата, которой вскрыли могилу. Карлос страшно кричал и бранился и винил в своей смерти Алехандро, который будто бы нарочно залечил его до смерти, чтобы надругаться над телом. Кузнец подошел ближе, протянул руки, и, когда он почти до него дотянулся, Алехандро очнулся от сна. |
