|
Он вскочил и сидел на постели, дрожа от страха, обливаясь холодным потом. Отер лоб, обнимая себя другой рукой, чтобы как-то унять дрожь, и, оглянувшись, увидел Эрнандеса, который мирно спал, не ведая страха. * * * Портной поклонился и так, кланяясь, пятился задом, зажав в руке золотую монету, вложенную ему в ладонь Эрнандесом, не веря своему счастью — такая плата за самую простую работу. Расплатившись с хозяином постоялого двора, испанец и Алехандро направились в пекарню, где Эрнандес скупил про запас почти весь утренний хлеб первой выпечки, распихав длинные тонкие булки по мешкам и карманам. Собравшись вспрыгнуть в седло, Алехандро пожаловался: — С монетами в поясе тяжело. Эрнандес от души рассмеялся. — Да покарает меня Господь таким бременем, — сказал он, нисколько не посочувствовав. — И да пусть эта кара постигнет меня навеки! Они ехали без остановки полдня, пока не добрались до крохотного городка Фигуэрас, стоявшего, как остров, между дорогой и морем. Там они отвели лошадей в конюшню, где мальчишка почистил их и хорошо напоил. В трактире было темно и прохладно, что после палящего солнца путешественников только порадовало. Они ели с охотой. Эрнандес запивал еду элем в жутких количествах. Алехандро немного скис, когда его спутник снова принялся забавлять публику историями о своих военных подвигах. — Ну, хватит врать, — под конец заявил он. — Надоело хвастаться. Не слышал ли кто чего нового? Один тотчас доложил, какой собран урожай. Второй долго рассказывал о проехавшем через их городок роскошном свадебном поезде, который вез благородную девицу в Кастилию, к жениху. Собравшиеся — все крестьяне — слушали про поезд, разинув рты, не в силах себе представить такое богатство. Алехандро, не забывавший, что он беглец, не желая привлекать к себе внимание, сидел молча, почти не слушал, и скоро ему стало скучно. Они с Эрнандесом явно опережали новость об убийстве епископа, и он надеялся от всего сердца, что так дальше и будет. Он все еще не решался рассказать испанцу, что совершил, пока тот ждал его под монастырской стеной, хотя вояка и сам должен был понимать, что не поблагодарить же епископа за милосердие он туда отправился. Только когда один оборванный, нищий пилигрим начал рассказывать про корабль с чумными матросами, Алехандро встрепенулся. До сих пор нищий этот тихо сидел в углу и беззубым ртом быстро жевал свой хлеб с сыром. На щеках была седая щетина, а вонь, которой пропиталось все его платье, свидетельствовала о том, что не так давно он спал рядом с мулами. — Чума вырвалась с корабля, — объявил он к ужасу слушавших. По залу прошелестел тихий ропот. — Хозяева компании подождали несколько дней, а потом принялись разгружать корабль вопреки воле начальника порта, который обязан был уведомить городские власти и решить спор судом. Алехандро подивился грамотной речи этого человека, какой от него трудно было ожидать, судя по платью. Пилигрим продолжал рассказ, снабжая его точными подробностями о болезни. — Через несколько дней заболели несколько грузчиков. Сначала все жаловались на боль в шее и сухость в горле. Вскоре у всех начался жар, языки распухли, покрылись белым налетом. Один за другим они слегли, и никто не поднялся. Посетители слушали, затаив от ужаса дыхание. — Через несколько дней конечности у одного сначала посинели, потом почернели. На шее вздулся желвак размером с яблоко, полный густого желтого гноя, а кожа вокруг покрылась сине-черными пятнами. Потом пятна появились в паху и под мышками, и он постоянно страдал от боли. |
