|
Потом пятна появились в паху и под мышками, и он постоянно страдал от боли. Родные позвали врача. Тот вскрыл ланцетом большие нарывы. Слушатели от отвращения охнули, но только не Алехандро, который старательно запоминал симптомы. Пилигрим упомянул временное безумие, обильный пот, приступы беспамятства, лихорадку, когда больному кажется, будто его обложили льдом. Рассказал про одного беднягу, у которого началось недержание и он быстро превратился в скелет, ибо тело растратило последние силы. Под конец, поведал рассказчик, он впал в полное безразличие, а потом последовал приступ конвульсий, и бедолага скончался. Забыв о намерении держать язык за зубами, Алехандро спросил у пилигрима: — Вы все это видели своими глазами? — Нет, господин, не видел. Эту историю я услышал от путешественника из Мессины. Но нисколько не сомневаюсь в том, что он говорил правду. Не усомнился и Алехандро, который был, однако, разочарован тем, что рассказ все же не из первых уст. В трактире теперь все молчали, потрясенные жуткой историей. Пилигрим вернулся к своей трапезе и снова принялся сосредоточенно жевать размоченный в эле хлеб. Даже обычно шумный Эрнандес притих и посерьезнел. Вскоре он напомнил юноше, что ехать им еще долго и лучше бы не задерживаться, чтобы засветло добраться до следующего городка. Они двинулись в путь быстрой рысью, взяв направление на прибрежный город Карбер. * * * В небесной синеве Средиземного моря догорали последние солнечные лучи, шум волн, шуршавших о берег, ласкал слух двух усталых всадников, внимавших до сих пор только стуку копыт. Алехандро не видел моря с тех пор, как вернулся из Монпелье, и рад был снова его увидеть. В Карбере они наполнили свежей водой фляги, купили про запас завернутой в крупные листья копченой рыбы, а перед закатом устроились на берегу и наслаждались рыбой с булками, которых Эрнандес припас без числа. В отличие от испанца, который стихал, слыша о чуме, Алехандро не мог успокоиться. Без конца он принимался вслух рассуждать о течении болезни и о сложностях ее лечения. — Никогда, даже в медицинской школе, — признался он, — мне не доводилось слышать о таких жутких симптомах. Слухи наверняка приукрашены… Не могу поверить, что вдруг ни с того ни с сего на людей свалилась такая беда. Немало повоевавший Эрнандес за годы в походах видел немало больных и тифом, и холерой. — Я, конечно, рассказывал красиво, — печально сказал он, — но истина заключается в том, что война редко бывает красивой. Дело в том, что когда я травлю свои байки, то мысль о славных победах помогает забыть про ужасы и страдания. Если бы я так же часто вспоминал про болезни и кровь, то давным-давно свихнулся бы от тоски. Люди умирают, и от болезней не реже, чем от меча. Алехандро видел, что эти мысли гнетут испанца, он стал молчалив и угрюм, и от его привычной беспечности не осталось следа. Солнце опускалось все ниже, и старый вояка поднялся, набрал высохшей травы и развел небольшой костер, чтобы отвоевать у темноты еще один светлый час. Спать они улеглись на пляже, постелив попоны на мягком песке, и уснули, убаюканные ровным шумом моря. Алехандро проснулся при первых лучах солнца, выглянувших из-за горизонта. Морские птицы тщетно старались перекричать утренний прибой и надрывались так, словно хотели разбудить самого Господа Бога. Прикрыв глаза от солнца рукой, Алехандро повернулся, ища Эрнандеса. Тот стоял в море и умывался в прохладной соленой воде. Он увидел Алехандро и замахал рукой, зовя к себе. Юноша, закатав штаны, прошелся вдоль кромки, радуясь своим ощущениям от воды и песка, струившихся между пальцев. |
