Казалось бы, происшествия эти внешне и не ахти какие важные, но в них особенно ясно проявляется человек, и ты невольно по-иному начинаешь смотреть на него.

Я хотел бы рассказать вам о двух случаях, когда интуиция помогла воспитателю решить непростые ребусы, а педагогический почерк при этом проступил решительно и явственно.

…Преподавала у нас в школе английский язык Ниночка Кальницкая. Встретили бы вы ее где-нибудь на улице, непременно подумали; «Милое, но, вероятно, беспомощное существо».

Коленки обтянуты узкой юбочкой, надо лбом копна словно взбитых пепельных волос, полные губы детски-обидчивы. Но поглядели бы вы на Нину Ивановну во время урока — сама собранность. И даже клок волос излучает не пепельную нежность, а непреклонную решимость.

Входит Нина Ивановна как-то в шестой класс и видит на носу у всех мальчишек… очки. Самых различных конструкций: в темных и светлых оправах, с толстыми и тонкими, выпуклыми и вогнутыми стеклами. На одном носу чудом прилепилось даже дымчатое пенсне с цепочкой, заброшенной за ухо, а у мальчишки Кувички от чеховской «омеги» с продолговатыми стеклами и горбатой дужкой небрежно ниспадает на грудь тесемка.

Все сидят смирнехонько, ждут тщательно подготовленного взрыва. Бикфордов шнур, так сказать, подожжен, дело только во времени — и начнутся шум, нотации… А урок-то катится…

Нина Ивановна подошла к своему столу, подняла глаза и… ничего не увидела. Это, знаете, тоже великое искусство — не видеть, когда надо.

«Кто главный режиссер этой окулярной постановки! — подумала она и тут же решила: — Конечно, Кувичка!»

Этот озорник вечно что-нибудь придумает — не зловредное, но достаточно беспокойное. С неделю назад он, например, на уроке выдергивал волоски из голов впереди сидящих и пробовал эти волоски на зуб — «для определения твердости характера».

Живой, непоседливый, Кувичка был тем очагом беспокойства, о котором постоянно следовало помнить.

Он это придумал! Теперь придется менять план урока.

— Кувичка! — позвала Нина Ивановна. — Иди к доске с учебником!

Поправив на широком носу немного съехавшую набок «омегу», Кувичка поплелся через класс, печально свесив голову в свежих чернильных пятнах и заранее готовя объяснение: у него, дескать, начало резать глаза, просто сил нет, и вот приходится… При этом следовало сделать скорбную мину человека, на которого неожиданно свалилось величайшее несчастье.

— Читай, Кувичка, и переводи параграф десятый, — как ни в чем не бывало, даже не взглянув, приказала Нина Ивановна. — А вы, — обратилась она к классу, — следите по учебникам… Оценку буду ставить и за ответы с места.

Кувичка приблизил книгу к стеклам «омеги», но мутноватая пелена мешала читать, и он неуверенно забормотал:

— Ви х…хев ту айз… (Мы имеем два глаза…)

— Плохо, Кувичка, — с сожалением сказала учительница, — разучился читать, хотя имеешь два глаза… Шатохин, прочитай-ка дальше.

Тощий Шатохин торопливо сдернул очки в черепаховой оправе и начал скороговоркой:

— Ви юз вэм фо сиин… (Мы используем их…)

Кувичка вздохнул и напряженно уставился в учебник, стараясь разобрать, что там написано. Но, верно, у него ничего не получалось, а двойку отхватывать кому же охота, и Кувичка, сунув «омегу» в карман брюк, напомнил о себе:

— Нина Ивановна…

Она не услышала.

— Ну-с, кто же продолжит!

— Нина Ивановна, — умоляюще повторил Кувичка и, наконец получив разрешение читать, радостно затараторил: — Ви юз вэм фо сиин энд фо риидин.