По утверждению доверенного лица губернатора Валерия Ягупова, лишение нарко-гиков в сочетании с трудотерапией и радостным мировосприятием творят чудеса, позволяя добиваться девяностапятипроцентного исцеления — результат, который не снился ни одной специализированной клинике в мире! Губернатор приглашал зарубежных гостей, показывал им чистые светлые домики на природе, счастливых обитателей, которые спешили поделиться вестью о том, какими безнадежными наркоманами они были раньше и какие великие изменения к лучшему с ними произошли под чутким руководством Ягупова, которого все запросто звали Валерой. Они молчали только о том, что не могут рассчитывать когда-либо выйти за пределы этого рая, потому что их рабский труд успешно использовался на тяжелых опасных работах. Если кто-то сваливался и умирал от напряжения, которое могло бы стать смертельным не только для изнуренного больного организма, его заменял следующий, взятый по разнарядке. Людям, никогда в наркомании не замеченным, подбрасывали наркотики только для того, чтобы пополнялась бесплатная рабочая сила! А если кто-то смел написать письмо на волю или откровенно поговорить с постоянно посещавшими «клинику будущего» журналистами, он мог стопроцентно ожидать пыточного подвала, помещавшегося в цокольном этаже каждого уютного домика. В подвале связывали, помещая голову между ногами, избивали резиновыми палками, «ставили ежа», втыкая сотни шприцев в ягодицы и оставляя так на сутки и дольше… Впрочем, «ежа» могли ставить и просто так, ради удовольствия охранников, весело гоготавших: «Ну что, будешь еще колоться? То-то! Не говорите, что вас здесь не лечат!» Вот на таком страшном фундаменте зиждилось благополучие Приволжской области.
— Папа, — прошептала Лиза. — Папочка, миленький, папочка! — как заблудившаяся пятилетняя девочка, повторила она.
Зажмурив глаза, она представила себе отца, каким привыкла представлять его себе вдали от дома, когда тосковала по родным. Для мамы главным светом в окошке был Боря, а Лиза всегда считалась папиной дочкой, обожала виснуть на нем, когда он приходил домой, любила его сильные, но с женственной мягкой пухлостью руки, любила его просторные домашние байковые рубашки, в которых он выглядел таким уютным и родным. От этого человека могло исходить только добро. Он всегда был для нее чутким, отзывчивым, готовым помочь…
Открыла глаза. В нее, дочку Глеба Плахова, настойчиво вглядывалось искаженное страдальческое лицо с фотографии.
«Эта статья — заказная дешевка, — отчаянно ущипнула себя за руку Лиза. — Как они могли опубликовать такой кошмар?»
Да, и впрямь кошмар. Но только чей?
24
Небольшое оперативное совещание в стенах МУРа вот-вот намеревалось начаться. В ожидании этого события молодые оперы избрали себе разные виды бездельной деятельности. Елагин перетасовывал визитки в карманной визитнице. Поремский с глубокомысленным видом заштриховывал каждую клеточку листка записной книжки в разном направлении, так что листок скоро превратился в подобие мозаики. Володя Яковлев настраивал диктофон. Одна Галя Романова, казалось, ничем не занята, но это только внешне. На самом деле Галя совершала серьезную внутреннюю роботу по изгнанию неправильных южных ударений из своей речи. «Надо говорить не «поняла», а «поняла», — внушала она себе, впадая в самогипноз. — Поняла, поняла, поняла… Ты поняла, чучундра хохлацкая?»
В комнату стремительной побежкой ворвался Турецкий. Началось!
Турецкий, по многолетней привычке, не любил делиться сложившейся версией с окружающими. Как ни доверяй самым близким, самым проверенным людям, каждый способен подвести — один нечаянно, другой сознательно. В памяти навсегда свежей раной осталось предательство Олега, любимого сына Шурочки Романовой, которая из-за него покончила с собой. |