Другое дело я. Двумя курсами старше, Викентий ещё с университета был для меня и другом, и примером для подражания. Я тоже мог бы завидовать его острому уму и яркому таланту историка. К тому же со временем открылось ещё одно дарование: обладая хорошим пером, Викентий умел облечь плоды своих исследований в увлекательную форму. Но, к счастью, я сам достаточно талантлив и благополучен, чтобы ревновать к чужим успехам.

В общем, к сорока годам, став самым молодым профессором университета, Себряков нажил кучу завистников и лишь одного друга в моём лице. Со временем число злопыхателей росло, а друзей, увы, не прибавлялось.

В тот вечер, полторы недели назад, я тоже пришёл к нему как друг. И хотя у визита была совершенно особая цель, говорить с Викентием я хотел именно по-дружески, надеясь, что мы найдём общий язык.

Себряков холостяковал. Дарья Степановна на несколько дней уехала за город, в Сестрорецк, где у Викентия была дача. Прислугу он за поздним временем уже отпустил и чай приготовил собственноручно. Чаёвничали по русской традиции на кухне, уютно освещенной жёлтым электрическим светом настольной лампы под абажуром. От мыслей о предстоящем разговоре мне было не по себе, хотелось как можно быстрее с ним покончить, и потому, обменявшись дежурными фразами, я сразу перешёл к делу.

Речь шла о поездке Викентия в Лондон.

Я сказал, что знаю, с какой целью Себряков только что побывал в Англии. Знаю, с кем встречался и о чём беседовали. Знаю и самое главное — чем увенчалась беседа…

Викентий, мягко говоря, остолбенел. Я машинально, даже не чувствуя изысканного вкуса, пил превосходный чай (готовить его старый друг умел неподражаемо).

— Ну, предположим, — сказал наконец Себряков. — Ты меня, брат, озадачил… Ты всего этого знать не можешь. Так какого чёрта?.. То есть откуда?..

И посмотрел настороженно, нервно. Я поднял руку.

— Викентий! — сказал проникновенно. — Откуда и что я знаю — это не важно. Важно другое.

— Что именно?

Я отставил чашку и наклонился к нему.

— Где бумаги, Викентий? — спросил тихо.

— Какие бумаги? — также тихо и растерянно переспросил Себряков.

— Не притворяйся. Ты уже должен был понять, что я знаю всё… Те самые, которые ты привёз из Лондона.

Викентий недобро прищурился.

— Зачем они тебе?

— Любому другому сказал бы, что хочу их опубликовать и тем прославиться, — произнёс я с вымученной усмешкой. — Но тебе, конечно, скажу откровенно. — Помолчал. — Я знаю, как и для чего ты хочешь их использовать. Старой нашей дружбой, всем для тебя дорогим заклинаю — откажись от этой авантюры. Напрочь и навсегда. А бумаги отдай мне и забудь о них. Поверь, ты не пожалеешь. О, как ты не пожалеешь!

Клянусь, в эту минуту я готов был встать перед ним на колени. Однако Себряков лишь одарил меня тяжёлым взглядом.

— Что-то я не пойму твоих загадок, Евгений, — сказал отчуждённо. Никогда ещё он со мной так не разговаривал. — И разговор наш не пойму. Какие-то бумаги я тебе должен отдать, от чего-то там отказаться… Какое тебе дело до моих поездок, встреч и всего остального? А? — И следом, не дав мне ответить, ударил кулаком по столу: — Да ты что, Евгений? Ты эту белиберду несёшь от себя или велел кто? Тогда от чьего имени говоришь?

Что ж, в уме и проницательности профессору Себрякову не отказал бы и злейший враг. Мне пришлось перевести дружеский разговор в сугубо деловое русло.

— Ты не ошибся, Викентий. На этот разговор меня уполномочила некая организация.

— Какая?

Спросил как выстрелил.

— Не будем упоминать всуе… Скажу только, что сила и возможности этой организации чрезвычайно велики.