— Не тебе судить этих людей, — сказал тихо, почти шёпотом. Лишь бы сдержаться, лишь бы не сорвать разговор окончательно. — Я с ними потому, что их стремления — это и мои стремления. Их принципы — мои принципы. Тебе этих принципов не понять. Ты живёшь в своём книжном мире, ну и живи. Каждому своё. Но не смей ставить палки в колёса.

— Знаю я ваши стремления!.. Хаос, кровь, убийство России — вот к чему вы стремитесь. (Тоже мне, патриот хренов!) Негодяев опаснее, чем твои сообщники, ещё свет не видел. — Дышал тяжело, прерывисто. — И если ты с ними, то и на тебе клеймо преступного негодяя.

— Не смей!..

— Ты сам признался! — крикнул Викентий, сжимая слабые кулаки. — Забудь мой дом. Уходи.

Ах, до чего же я ненавидел его в этот миг! Как хотел ударить! С хрустом разбить лицо в кровь и пинать, пинать, пинать, пока боль не развяжет язык, не заставит отдать вожделенные бумаги…

— Ну, смотри, Викентий, — сказал хриплым от ненависти голосом. — Ты сам для себя всё решил. Сам на себя беду накликал. (Викентий повелительным жестом указал на дверь.) Я ухожу. Посмотрим, помогут ли тебе твои доверители. Я-то уже помочь не смогу… — Не сдержавшись, добавил с издёвкой: — А что касается твоего дома, зачем его забывать? Здесь не только ты живёшь…

Повернувшись, медленно пошёл к выходу. Зря я, конечно, произнёс последнюю фразу… Но я себя уже не контролировал.

— Стой!

Викентий подошёл совсем близко. Спросил, яростно глядя прямо в глаза:

— Значит, это правда, что ты спишь с Дарьей? А я, дурак, верить не хотел… Думал, не способен старый друг на такую подлость…

Ударь он меня самоваром по голове, я опешил бы меньше. Вопрос, конечно, неожиданный… Интересно, какой доброжелатель ему донёс?

Не знал, что и сказать. Хотя сказать мог бы многое.

Что я, в отличие от Викентия, внешностью не обижен, что сохранил в свои годы отменное здоровье, мужскую силу и тягу к женскому полу. Что регулярно посещаю спортивный клуб, в котором занимаюсь фехтованием и боксом, поддерживая хорошую форму. Что молодой красивой Дарье мало быть профессоршей, располагать деньгами и престижной недвижимостью, ей как воздух нужны радости жизни, внимание и постель. Всего этого не хотел или не мог ей дать Себряков. Всё это ей дал я.

Наши в высшей степени приятные и необременительные отношения начались месяца через три после свадьбы, на которой довелось быть шафером Викентия. Страдал ли я от мук совести, обманывая старого друга? Ну, разве что самую малость. Он сам был виноват. Если уж решил жениться на девушке, годящейся в дочери, то изволь соответствовать. Или уж не обижайся. Не я, так кто-то другой подобрал бы это молодое прелестное тело, жаждущее любви.

В ожидании ответа Викентий угрожающе смотрел на меня. С учётом его физической немощи выглядело это немного комично.

— Ну, и не верь, — небрежно посоветовал я, широко улыбнувшись.

И ушёл, напоследок снисходительно потрепав взбешённого Викентия по плечу. Пусть помучается… Это была месть за провал вверенных мне переговоров.

А через час пришёл Демон…

Да, я обманывал Викентия и фактически соучаствовал в его смерти. Но я всегда любил этого человека и потому прощальное слово на панихиде произнёс от души. Договорить, правда, не удалось — от слёз перехватило горло. Однако, вернувшись домой после поминок и хватив французского коньячку, я успокоился.

Во-первых, сделанного не вернёшь. В сущности, он сам себе подписал приговор, хоть я предупреждал… А во-вторых, при мысли, что его больше нет, мне внезапно стало легко. Я даже ощутил некое злорадство. Неужели я всё-таки завидовал ему? Сальери ведь тоже завидовал Моцарту, хоть и сам был знаменитым композитором. И даже отравил, по крайней мере, так считал Пушкин… И не мстил ли я подсознательно Себрякову в постели с Дарьей за его талант, успех, близость к августейшей фамилии?

Впрочем, всё это была психология пополам с лирикой.