— А я за славой, между прочим, не гонюсь, — заявил вызывающе.

— И не надо, сама нашла. Пригодится, голубчик, жизнь впереди длинная.

Затем, не дав ничего больше сказать, добродушно выставил из кабинета.

По пути к себе я уныло думал о том, что хитрый Аркадий Семёнович хочет на моём горбу в рай въехать. Всё отделение знало, что он спит и видит себя на хорошей должности в Департаменте, и потому положительное упоминание в популярной влиятельной газете было бы для него как нельзя кстати. А в очерке он так или иначе будет упомянут, к бабке не ходи. Вплоть до того, что сам себя впишет, рецензируя материал. Мол, денно и нощно руководя следственным отделением, своими руками воспитал лучшего столичного следователя… Ну, что-то в этом роде.

В кабинете Ульянов деликатно беседовал с Князевой.

— Не скрою, Катерина Владимировна, непривычно видеть женщину, работающую в газете. Не припомню таких случаев.

— Подумаешь, в газете, — фыркнула особа. — Нынче, Кирилл Сергеевич, времена передовые, новые. Изменились времена-то. Женщины даже торгуют в винных лавках. А вы говорите — газета…

— И что, редактор вот так с ходу взял на работу?

— А куда бы он делся? У меня папа — акционер «Столичных ведомостей». — И уточнила многозначительно: — Крупный.

Я мысленно выругался.

Пока Ульянов развлекал нежданную гостью, я наконец её разглядел. Откровенно говоря, смотреть было не на что. Просторная белая блузка с галстуком, мешковатый жакет и длинная тёмная юбка надёжно скрывали очертания фигуры. Вылитая телефонистка со станции. Рыжеватые волосы были собраны в унылый пучок, венчающий затылок. Лицо, впрочем, было довольно приятное, свежее, всё в россыпи веснушек. Однако очки с маленькими круглыми стёклами придавали ему постный вид, а заодно и прятали глаза.

Перехватив мой взгляд, Князева ухмыльнулась.

— Что, наряд мой изучаете? Самой не нравится. Скукотища. Такая, что ли, униформа. Ну, тут уж ничего не поделаешь. Редактор хочет, чтобы сотрудники крепили авторитет газеты аккуратным внешним видом. Сам проверяет. — Вздохнула. — Чувствуешь себя уродиной.

«А вот нечего в мужские дела лезть», — чуть не брякнул я, но вовремя спохватился.

— Ну-с, Катерина Владимировна, как работать будем? — спросил я, садясь за стол.

Особа достала из объёмистого ридикюля блокнот и карандаш.

— Сначала я буду задавать вам вопросы, — заявила она. — Много. Про жизнь, про службу, про самые интересные случаи из следственной практики. Потом посижу с вами на допросе. Потом вместе выедем на задержание преступника. Обязательно соберу мнения сослуживцев как о товарище, о коллеге… Словом, надо всесторонне показать нашего отечественного Хольмса.

Мы с Ульяновым тоскливо переглянулись.

— Замечательный план, — решительно сказал я. — Очерк выйдет на славу. Но, понимаете, мы с Кириллом Сергеевичем сегодня заняты. Очень. Чтобы не терять время, предлагаю начать сразу с конца. Пройдитесь по кабинетам, расспросите обо мне коллег. А мы пока поработаем.

Особа растерялась.

— Как же я пойду вот так, с бухты-барахты? Я у вас и не знаю никого, — промямлила она.

— Никаких проблем, — заверил я. — Начните с Аркадия Семёновича. Пусть он первый скажет. А потом и других организует. Дорогу помните? Сейчас на второй этаж, а там направо.

Посмотрев вслед Князевой, я выдохнул.

— И стоило ради этого становиться отечественным Хольмсом, — сказал горько.

— Повезло, так терпите, — буркнул Ульянов.

Наконец вернулись к делам.

Для начала обменялись мнениями о визите к Себряковой. Сошлись, что вдова непроходимо глупа, а вот профессор Зароков совсем не прост.