Глава пятая

Кирилл Ульянов

Трёхдневное сидение отразилось на Бутылкине самым плачевным образом. Осунулся он так, словно отбыл в заключении целый год. Потухшие глаза, уныло повисший горбатый нос, ссутуленные плечи, — словом, подавленное состояние налицо. Доставленный к нам на допрос из «Шпалерки» , он молча сидел напротив Морохина, молча же курил предложенную папиросу и угрюмо смотрел в пол.

Как водится, начали с протокольной части. Бутылкин Савелий Львович, 1866 года рождения, национальность — еврей, вероисповедание иудейское, холост, бездетен, закончил медицинский факультет… ну, и так далее. Затем приступили к допросу.

— Судебно-медицинская экспертиза установила, каким снадобьем вы напоили больных накануне убийства Кускова, — сказал Морохин, беря в руки заключение. — Вот, можете ознакомиться.

— Не имею такого желания, — слабо огрызнулся Бутылкин.

— И правильно. Какой смысл терять время, если вы готовили питьё самолично? А вот нам было интересно узнать, что угостили вы пациентов концентрированным раствором макового опиата. Я прочитал по телефону это заключение вашему главному врачу, и он сообщил, что в госпитале такой препарат не используется. Что скажете?

Бутылкин безмолвствовал.

— Тогда скажу я. Стремясь помочь убийце, вы сами приобрели опиат на стороне. Дурман этот заставили выпить больных. Ну, а дальше известно. Мёртвый сон пациентов максимально облегчил убийство Кускова, не так ли?

Ответом было молчание.

— Не хотите говорить? Понимаю. Убедительной версии в свою пользу у вас нет, а признаваться в соучастии страшно. Убийство — преступление особо тяжкое. Убийство полицейского, то есть представителя закона и порядка, — особо тяжкое в квадрате. — Морохин сделал паузу и добавил сухо: — Это каторга, Савелий Львович. Просто тюрьмой не отделаетесь. И можете быть уверены, что я вас не пугаю, говорю, как есть.

Бутылкин поднял больные глаза.

— Мне на каторгу нельзя, — сказал неожиданно.

— Вот как! Это почему же? Не вы первый, не вы последний.

— А я с каторги не вернусь. У меня лёгкие слабые.

Прозвучало тоскливо и по-детски жалобно. Однако Морохин отчего-то разозлился.

— На жалость давите? Напрасно. — Тяжело посмотрел на Бутылкина. — Против жалости к вам есть у меня противоядие. Вспомню я беднягу Кускова, который всю жизнь от шпаны и преступников людей защищал. Обходил улицы в жару, в холод, в снег, в дождь… И жену его вспомню — худенькая такая и одета бедно. Она к мужу в госпиталь с узелком пришла. Наверно, домашним хотела накормить… Вспомню и пожалею. Их, не вас. За что вас жалеть? Вы не просто человека погубили. Вы своего больного погубили, — закончил спокойно, и ощущалось в этом спокойствии глубокое презрение.

Бутылкин вдруг выпрямился на стуле.

— А хоть бы и так! Предположим… я говорю, предположим… Ну, и что? Я двадцать лет больных лечу. Я хороший врач. Сотни пациентов на ноги поставил! Людям служу, понимаете? А тут один, всего один… — заговорил горячо, бессвязно.

В голове мелькнуло, что не хотел бы я лечиться у такого врача. Очевидно, Морохин был того же мнения.

— Ну, считайте, кончилось ваше служение. Был врач Бутылкин, да весь вышел, — сказал брезгливо. — Я с вами спорить на этические темы не собираюсь. И судить вас будут не за нарушение клятвы Гиппократа, а за деятельное соучастие в убийстве. Оно фактически доказано. И если вы не дурак… а вы, я думаю, далеко не дурак… то, во-первых, признаетесь в очевидном под протокол, а во-вторых, окажете помощь следствию. Таким образом, облегчите свою участь.