Вот тут в глазах Бутылкина мелькнул интерес.

— Что вы имеете в виду?

— Объясняю. Сейчас вы ответите на все интересующие нас вопросы. Подробно ответите, откровенно. А я, в свою очередь, так и быть, оформлю вам явку с повинной. Это серьёзное смягчающее обстоятельство. — Помолчал, словно колеблясь. — Пожалуй, есть шанс и каторги избежать. То есть отделаетесь легче, чем заслуживаете.

Бутылкин поднял нос и пожевал губами.

— Спрашивайте, — сказал тихо. — Но только вы уж меня не обманите…

— Не имею такой привычки, — отрезал Морохин и повернулся ко мне. — Прошу, Кирилл Сергеевич.

Успешно проведя первую часть допроса, Морохин великодушно передавал мне размятого, готового к сотрудничеству Бутылкина и предлагал подключиться. Что я и сделал.

— Вопрос первый: кто убийца? — спросил спокойно, хотя внутри всё клокотало от нетерпения.

Простой вроде бы вопрос заставил Бутылкина задуматься.

— Не знаю, — сказал наконец. — Я его в первый раз видел.

— Да неужто? — изумился я. — И вы незнакомцу с ходу создали все условия для убийства? Чем же он вас к себе так расположил?

Бутылкин нервно дёрнул плечом.

— Ничем не расположил, — сказал хмуро. — Записка у него ко мне была.

— От кого записка? Что в ней?

— В ней было распоряжение во всём слушаться подателя. Написал её человек, который… словом, я ему во всём подчиняюсь.

— Даже так? И кто же этот человек? Почему вы ему подчиняетесь?

И вот тут Бутылкин умолк. Это не было простым нежеланием говорить. Его заколотил озноб, побледневшее лицо покрылось каплями пота. Вроде бы и согласился на чистосердечное признание, но… Он явно впал в психологический ступор, запечатавший рот хуже кляпа, и был на грани обморока. Я оглянулся на Морохина.

Сотоварищ протянул Бутылкину стакан воды. Пока тот пил, стуча зубами по стеклу, обогнул стол и сел на столешницу напротив.

— Ну, полно, полно, Савелий Львович, — сказал добродушно и даже с ноткой участия. — Возьмите себя в руки. Мы всё понимаем. Сейчас вам очень страшно. Куда ни кинь — всё клин. Молчать — значит выписать себе билет на каторгу. Это вы сознаёте. Но и говорить невыносимо. Дело не в соучастии — в нём вы фактически уже признались. Вы, как огня, боитесь людей, которые стоят за убийством Кускова и которые велели помочь в его устранении. Так ведь?

Бутылкин еле кивнул и вытер лицо.

— Тут, Савелий Львович, надо выбирать меньшее из зол, — продолжал Морохин доверительно. — Те люди далеко и в тюремной камере до вас не дотянутся. Значит, и бояться их больше нет смысла. Я уже не говорю, что с помощью ваших показаний мы тех людей обезвредим. (Бутылкин слегка улыбнулся — криво и жалко.) Да, обезвредим, зря улыбаетесь… А каторга — вот она, рукой подать. И лёгкие у вас, по собственному признанию, слабые. Нельзя вам на каторгу. (Бутылкин закрыл лицо рукой.) Вы думайте, думайте… Прямо сейчас думайте. И недолго. Вот папиросы, курите.

Морохин сел за стол, демонстративно положив перед собой часы. Прищурившись, измерил добрым взглядом ошарашенного, потерянного Бутылкина. В сущности, дело было почти сделано, оставалось дожать. Но в этот момент в дверь коротко постучали и, не дожидаясь ответа, в кабинет вошла журналистка Князева.

— Добрый день, — приветливо произнесла она. — Не помешала?

— Добрый день, — сказал Морохин сдержанно. — Помешали.

Девушка и глазом не моргнула.

— Ну и ладно. — Подойдя к столу, с интересом уставилась на Бутылкина. — Это у вас допрос, да? А это преступник? Вот как я вовремя. Поприсутствую, а потом в очерк вставлю.