Ну, ясно. История вечная — межведомственная ревность…

— А есть и другая причина: несолидно, — продолжал Говоров.

— То есть? — вскинулся Морохин.

— Вот и то есть… Пока что ваше предложение передать следствие основано лишь на показаниях Бутылкина. Маловато! Не думаю, что он врёт, но… А вдруг отопрётся?

— То есть как это — отопрётся?

— Да вот так. Заявит, к примеру, что оговорил себя под угрозами следователя, и тогда грош цена всем его показаниям. В принципе такое возможно. Что прикажете делать в этом случае?

Морохин молчал.

— Нет уж, Дмитрий Петрович, сведения Бутылкина нуждаются в подтверждении, — жёстко закончил Говоров. — Пока ещё всё зыбко, туманно. Так что на этом этапе серьёзных оснований для передачи дела не вижу. Нет их! Согласны?

Морохин лишь пожал плечами. Это была такая слабая фронда. Логика в словах Говорова присутствовала, однако признавать собственную неправоту сотоварищу не хотелось. Но и спорить с начальником тоже не хотелось.

— Согласен, — выдавил наконец Морохин.

— Вот и прекрасно, — сказал Говоров бодро. Лицо его расцвело добродушной улыбкой. — С учётом вновь открывшихся обстоятельств прошу скорректировать намеченный план следственных мероприятий по делу и согласовать со мной… ну, скажем, завтра в первой половине дня. Работаем дальше. О результатах докладывать мне ежедневно.

Сочтя разговор оконченным, мы поднялись.

— Кирилл Сергеевич, можете идти. А вы, Дмитрий Петрович, задержитесь, — произнёс Говоров неожиданно.

Высоко подняв брови, Морохин снова сел.

Дмитрий Морохин

Начальник выбрался из покойного кресла и прошёлся по кабинету. Остановился возле меня.

— Нехорошо, голубчик, — сказал проникновенно.

Что он имел в виду? Уж не собирался ли упрекнуть без посторонних ушей (Ульянов уже удалился) в намерении избавиться от сложного дела, которое на глазах становилось всё запутанней? Хотя вряд ли. Он меня знает. Под его руководством я распутал много чего и на трудности никогда не жаловался…

Перехватив мой вопросительный взгляд, Говоров вздохнул.

— Вижу я, что не лежит у вас душа к этому очерку, — продолжал огорчённо. — Однако зачем было девушку обижать?

— Кого? Князеву?

— Её. Она, бедная, пришла ко мне чуть не в слезах. Жаловалась, что вы её из кабинета выгнали.

Начальник преувеличивал — представить беспардонную журналистку в слезах было выше моей фантазии. Сама кого хочешь до слёз доведёт… Я коротко объяснил Говорову причину своей резкости и выразил пожелание, чтобы для газетного творчества Князевой предоставили другой объект.

Начальник категорически возразил. Из всех следователей нашего отделения Морохин и только Морохин достоин быть воспетым на страницах популярной газеты. Это не обсуждается. А вот перед девушкой надо бы извиниться. И не просто извиниться, а загладить вину. И не просто загладить, а убедительно.

— Как скажете, — произнёс я покаянно. — Сейчас пойду и встану перед ней на колени.

Начальник хмыкнул.

— На колени — это чересчур. А вот пригласить в хороший ресторан, провести с ней вечер в приятной обстановке, поужинать… Она девушка незамужняя, не откажется.

Я онемел. Идея была вполне в духе Аркадия Семёновича. Любил пожить начальник, ох, любил, и ни для кого это не было секретом. Он как-то ухитрялся совмещать успешную службу с пламенным влечением к тонкой гастрономии и женщинам.