Тяготило ли меня служебное предательство? Боялся ли я? Скорее нет, чем да. Рисковать привык смолоду — служба такая. Ощущение опасности кого-то угнетает, а меня, напротив, всегда бодрило, словно рюмка хорошего коньяку с похмелья. Что касается совести, то, слава богу, я с ней в ладах. В том смысле, что она не мешает мне жить и действовать по обстоятельствам. Раз уж меня прижали к стенке, то из предательства надо хотя бы извлечь выгоду.

И ещё одна мысль — важная… После поражения в войне с Японией и народных волнений я, как и многие умные люди, задумался, а так ли сильна и долговечна в России монархия? Сможет ли она противостоять крепнущей революционной буре? Ну, что ж, коли царизму суждено пасть, я-то не пропаду. Залогом тому станет многолетняя работа с могучей партией социалистов-революционеров.

В общем, всё шло нормально. Я тщательно конспирировался, авторитет и заслуги меня страховали, и чувствовал я себя уверенно. Однако на деле Себрякова самым трагическим образом споткнулся.

Первый сигнал опасности я пропустил мимо ушей, хотя сигнал был вполне отчётливый. С чего бы это приставлять к полицейскому следствию старшего офицера контрразведки? Телефонировавший об этом Константин Прокофьевич сослался на высочайшее распоряжение, и я лишь пожал плечами, мало ли какие тараканы обитают в верховных головах. В конце концов, покойный Себряков в своём роде был фигурой первой величины, биографом царской фамилии…

Я недооценил опасность Ульянова вообще и особенно опасность его тандема с Морохиным. Если разобраться, они друг друга здорово дополнили. Энергичному, талантливому следователю Морохину при всём опыте подчас не хватает терпения и методичности. А Ульянов, не будучи профессионалом, этими качествами обладает сполна. И, конечно, оба чертовски умны. Пороховой заряд, а не тандем.

(До чего же болит сердце… Бьётся неровными толчками. Мне то холодно, то бросает в жар. Подкрепляю силы очередной порцией коньяку и буквально падаю на диван.)

По просьбе (да чего уж там — приказу) эсеров я как мог тормозил следствие, однако Морохин бульдожьей хваткой вцепился сначала в Бутылкина, потом в Демона, а потом и в Зарокова. Ситуация становилась критической. Бутылкина взорвали, Демон от ареста ускользнул, но было ясно, что следователь в паре с контрразведчиком не успокоятся. И тогда я спланировал убийство Морохина. С душевной болью, со слезами на глазах, но спланировал. Другого выхода не было.

Однако Морохин чудом уцелел. Больше того: он заподозрил меня. Меня! Начальника и наставника! Дерзости ему всегда было не занимать… И находчивости тоже. Он придумал, как подкрепить косвенные доказательства прямым, используя возможности Ульянова. Я попался в ловушку, из которой спасения нет. Понимаю это отчётливо. Я обречён.

Надо бы сообщить о разоблачении Зарокову-Казанове. Все эти годы я общался с партией главным образом через него. Однако и он сам, и партия сейчас мне безразличны, — ну, вот как муха, ползущая по оконному стеклу. Трижды плевать, что мой провал потянет за собой и профессора, и омерзительного убийцу Демона, и, видимо, других. Пропадать, так всем.

Что меня ждёт? Ну, тут всё очевидно. Разжалование и лишение наград. Многолетняя каторга и пожизненное клеймо Иуды. Попытаться бежать? Куда? Деньги у меня есть, а шапки-невидимки нет. В России рано или поздно разыщут (это я как профессионал знаю), а пересечь границу не дадут — не сегодня завтра телеграф разошлёт мои приметы на все пограничные пункты империи (это я тоже знаю). И вообще, долго ли проживёшь в бегах? И разве это жизнь?

Если подумать, Морохин дал хороший совет. Застрелившись, я хотя бы смою кровью предательство. И, может быть, мою вдову не лишат пенсии. В конце концов, начальство меньше всего заинтересовано в громком скандале. Напишут в некрологе, что скончался в результате сердечного приступа, положат разоблачение Морохина под сукно — и всё.