Но при мысли о самоубийстве трясёт от ужаса. Я слишком люблю грешное своё бытие. Нет, нет!.. За открытым окном — конец июля. Тянутся к небу розы, зреют плоды на яблоне, треплет густую листву тёплый ветер. Невероятно хорошо пахнет цветами, свежей зеленью, землёй. Пахнет жизнью. Ну, как собственной рукой вычеркнуть себя из неё?..

В отчаянии вскакиваю с дивана. И вновь падаю на подушки, сражённый болью в груди…

Дмитрий Морохин

Вскоре после нашего разговора начальник сел в служебный экипаж и отбыл в неизвестном направлении. Мы тоже сразу же уехали — на квартиру Ульянова. Не очень-то верилось, что Говоров мгновенно свяжется с эсерами, и через четверть часа нас уже будет поджидать у служебного входа бомбист. Но, как известно, бережёного бог бережёт.

Усевшись в домашнем кабинете Кирилла Сергеевича, мы быстро подготовили на имя министра внутренних дел служебную записку о разоблачении Говорова. Тут пригодились черновые заметки, которые я набрасывал в последние дни. Приложили и рапорт филёров контрразведки.

Копии в департамент и прокуратуру, вопреки первоначальным намерениям, решили не отсылать. Как резонно заметил Ульянов, вряд ли министру понравится, что важнейшие и чрезвычайно щекотливые сведения уйдут ещё куда-то кроме него.

Оставалось доставить записку в министерство.

— А теперь самое интересное, — сказал я перед выходом из подъезда. — Предупредил ли Говоров эсеров или нет? Может быть, за нами уже следят?

— В смысле, ждать ли бомбы? — уточнил Ульянов.

— Ну, бомба не бомба… Пули тоже удовольствие ниже среднего.

На всякий случай, прежде чем сесть в экипаж, мы тщательно оглядели улицу и редких прохожих, держа руки на револьверах. Но всё было спокойно.

В приёмной министерства на набережной Фонтанки, 24 я предъявил дежурному офицеру своё удостоверение (Ульянов сделал то же самое) и передал пакет со служебной запиской. Выслушав просьбу вручить министру документ как можно скорее ввиду срочности и важности, ротмистр нахмурился.

— Но я не вижу здесь сопроводительного письма вашего непосредственного начальника господина Говорова, — сказал он с сомнением в голосе. — Как я могу отдать пакет лично Петру Аркадьевичу без его визы? Это грубое нарушение субординации.

Всюду бюрократия, хоть вешайся…

— И всё же я прошу вас выполнить нашу просьбу, — сказал Ульянов мягко, но непреклонно. (Мне бы его выдержку.) — Поверьте, сейчас не до формальностей. Сложилась экстраординарная ситуация, о чём говорится в служебной записке. (Многозначительным жестом опустил руку на пакет.) К тому же документ подписан ответственным сотрудником министерства господином Морохиным и мной как старшим офицером контрразведки. Полагаю, что это вполне весомо. И поэтому в порядке исключения…

В общем, убедили. Точнее, убедил Ульянов. Я-то играл желваками и боролся с желанием вызвать ротмистра на дуэль.

Ночевал я на диване в кабинете Ульянова. Сотоварищ категорически отмёл все мои попытки распрощаться и уехать к Кате. «Ситуация горячая, не будем сейчас разделяться», — сказал он с мягкой непреклонностью, как давешнему ротмистру. Я вынужден был признать его правоту.

Пришлось из квартиры Кирилла Сергеевича телефонировать Кате и соврать, что ночую сегодня на службе и потому не приеду. «Что случилось?» — встревожилась девушка-ураган. «Ничего особенного, — успокоил я, — дело служебное. Рутина». — «А-а… Ну, смотри. А то Терентьич уже спрашивал, куда ты делся, не бросил ли…» — «А ты ему что?» — «Сказала, что пусть только попробует…»

Поутру, приехав на службу, мы обнаружили, что отделение бурлит.