— Но… Но это… Не может быть! — разродился наконец Эдик. — Мы с Ирен были друзьями. Она рассказывала мне о детстве, о Лиске, об учебе в институте, о бывшем муже, о смерти мамы, о знакомстве с Петей — обо всем… Но ни разу — ни разу! — даже не упомянула о том, что у нее есть дочь.

— Ну, полагаю, воспоминания о дочери не приносили Ирен большой радости. Дело в том, что около двенадцати лет назад милое дитя предприняло вполне, я бы сказал, осознанную попытку убить маму. Похоже, за эти годы дитятко поднабралось опыта…

26

Еще не проснувшись окончательно, Людмила поняла, что заболела. Голова налита чугунной тяжестью, горло словно наждаком терли, в глазах резь. Значит, не помогли ни коньяк, ни сауна, ни теплое молоко перед сном. Что неудивительно. Сколько она брела босая, практически раздетая, по снегу, пронизываемая ветром? Полчаса? Час? Когда ярко-красный «рено», ехавший навстречу по другой стороне дороги, с визгом развернулся и остановился рядом, Людмила уже не чувствовала ни ног, ни рук, ни ушей.

— Милочка, вы с ума сошли?! Быстро в машину! — Тетка, сидевшая за рулем, едва ли не силой втащила ее в салон. — Снимайте немедленно мокрое! Погодите, у меня где-то был коньяк… Ага, вот он. Выпейте. Да пей, черт тебя побери! Вот так. Теперь скидывай все с себя, налей в горсть коньяк и начинай растираться. Ты верх, я — низ. Давай ногу. Три как следует, не жалей себя. Заодно и руки согреешь.

Когда с процедурой растирания было покончено, добровольная сестра милосердия завернула пациентку в плед и спросила:

— Что у тебя стряслось?

Людмила не знала, что отвечать, и сочла за лучшее заплакать.

— Ну-ну, полно тебе! — спасительница обняла ее и погладила по голове. — Все уже позади. Отвезти тебя к врачу? Или, может, в милицию?

Людмила отчаянно помотала головой и заплакала еще горше.

— Та-ак, понятно, — пробормотала тетка. — Тогда скажи, куда тебя отвезти.

Ответом ей были судорожные рыдания.

— Очень хорошо. Значит, едем ко мне.

В дороге она болтала, не умолкая, — видно, хотела отвлечь свою пассажирку от мыслей о пережитом. А Людмила исподтишка ее разглядывала.

Немолодая — лет сорок пять, не меньше. Острые черты лица, небольшой перебор с косметикой. На голове — такой короткий ежик, что и не разберешь, какого цвета волосы. Фигура вполне ничего, хотя, пожалуй, чересчур худая. Руки — маленькие и высохшие, похожие на птичьи лапки — унизаны дорогими перстнями. Обручального кольца нет. Судя по всему — одна из тех богатых, уверенных в себе баб, что предпочитают мужьям любовников.

— …А вообще-то я страшная индивидуалистка, — говорила между тем тетка низким прокуренным голосом. — Слава богу, теперь это, скорее, достоинство, чем порок. Свободная, самодостаточная, состоятельная женщина — звучит почти как синоним слову «счастливая», ты не находишь? Могу позволить себе все, что хочу, а хочу я, в общем-то, немногого. Надежно отгородиться от вездесущей толпы тупых вонючих козлов и баранов, допускать к себе лишь немногих избранных, которые не вызывают у меня желания хвататься за автомат. Я даже фирмой своей руковожу из запертого кабинета с отдельным входом. Отдаю распоряжения исключительно по телефону или через секретаря — она единственная имеет доступ в святая святых. Общение с клиентами и чинушами полностью переложила на замов, которых выбирала долго и придирчиво. С одной стороны, чтоб была голова на плечах, чтобы умели принимать решения самостоятельно.