Капитан Брама умер — убийство завершилось. Ассассин перевел взгляд с мертвого тела капитана, и вновь наши взгляды встретились, но на этот раз что-то вспыхнуло в его чертах лица, и в следующий миг он уже вскочил на ноги, одним гибким прыжком оставив труп позади, и двинулся на меня.

Я поднял саблю, полный решимости не прощаться с жизнью так просто. Затем с кормы — со склада с боеприпасами, у которого очевидно нашим людям не удалось потушить огонь, пальцы которого добрались до запасов пороха — раздался оглушительный взрыв.

Меня подбросило с палубы прямо в воздух, и в какой-то момент я нашел покой, не зная был я жив или нет, не оторвало ли мои конечности, и в тот момент меня это и не волновало. Я не знал, куда я упаду: либо разобьюсь о корабельную палубу и сломаю спину, либо меня проткнет мачта, или я окажусь в самом сердце адского пламени со склада.

Или случится то, что и случилось — меня выбросило в море.

Может, я был жив, может — мертв, может, в сознании, а может — нет. В любом случае, я упал не слишком глубоко, но я смотрел на море снизу, на плывущие пятна черного, серого и огненно¬оранжевого — от горящих кораблей. Мимо меня ко дну шли тела мертвецов, их глаза были раскрыты, будто смерть застала их врасплох. Они меняли цвет воды, в которую погружались, оставляя за собой кишки и нити сухожилий, напоминавших щупальца. Я увидел сломанную бизань-мачту, вращающуюся в воде, тела, захваченные в снастях, уходящие на морские глубины.

Я подумал о Кэролайн. Об отце. Потом вспомнил мои дни на "Императоре". Подумал о Нассау, на котором царило только одно — пиратский закон. И, конечно, я подумал о том, как я из капера превратился в пирата под руководством Черной Бороды — Эдварда Тэтча.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Я думал обо всем этом, погружаясь все глубже, осознавая все, что происходило вокруг меня — тела, обломки… Осознавая, но не беспокоясь. Будто все это случилось с кем-то другим. Вспоминая это, я понимаю, что я испытал в тот короткий — и он был коротким — момент, когда я шел ко дну. В те мгновения я потерял волю жить.

В конце концов, Тэтч предостерегал меня от этой экспедиции. Он отговаривал меня. "От этого капитана Брамы хорошего не жди, — сказал он. — Помяни мое слово".

Он был прав. И я собирался расплатиться за свою жадность и глупость собственной жизнью.

Затем я обрел ее вновь. Волю идти дальше. Я ухватился за нее. Я встряхнул ее. С того момента и по сей день я держу ее близко к сердцу, и я не собираюсь отпускать ее снова. Мои ноги оттолкнулись, мои руки стрелой устремились вверх, и я поплыл к поверхности. Выскочив из воды, я раскрыл рот — чтобы глотнуть воздуха, и от картины разрухи, развернувшейся вокруг меня; остатки английского фрегата, все еще горя, пошли ко дну. По всей поверхности океана колыхались мелкие язычки пламени, которые скоро поглотит вода, везде плавали обломки и, конечно, выжившие.

Как я и опасался, начали нападать акулы, и раздались крики — сперва крики ужаса, а потом, когда прежде кружившие акулы взялись за изучение корма упорнее, — крики агонии, которые лишь усиливались по мере приближения все новых голодных хищников. Крики, которые я слышал во время сражений, какими бы леденящими душу не были, не шли ни в какое сравнение с пронзительными воплями, разносившимися тем перепачканным сажей полднем.

Мне, как и нескольким другим счастливчикам, повезло, что моих ран было недостаточно, чтобы вызвать их интерес, и я поплыл к берегу.