Мать вдруг заплакала. «Человеческая душа – это такая страшная загадка. Моя дочь не могла умереть полностью – до тех пор, пока вы не вернетесь. Как странно! Вы только разок посмотрели на нее – и теперь ее лицо стало таким спокойным. Все стало хорошо. Теперь ей стало хорошо».

Сестра жены посмотрела в его полубезумные зрачки своими чистыми глазами неземной красоты. И зарыдала.

Звуки шагов

Он выписался из больницы, когда цвели павловнии.

Дверь на веранду второго этажа кофейни была открыта. Возле нее стоял бой в новехонькой белой униформе.

Левую руку, лежавшую на столике веранды, приятно холодил мрамор. Правой он подпер щеку. Локтем оперся о балюстраду. Его глаза жадно впитывали в себя прохожих. Те бодро шествовали по мостовой в энергичном свете уличных фонарей. Веранда была расположена низко. Казалось, возьми трость – и сможешь стукнуть прохожего по голове.

– В городе и в деревне все разное, даже лето по-другому чувствуется. Ты так не думаешь? Крестьянин вряд ли ощутит наступление лета только по тому, как изменилось уличное освещение. В деревне трава и деревья все время меняются. А вот здесь, в городе, только человек меняет цвет своей одежды. Посмотри, вон сколько людей идет – и все в летнем. Так вот они создают лето.

– Антропогенное лето. Неплохо.

Так он беседовал с женой и вспоминал запах павловнии, проникавший в палату. Он закрыл глаза и тут же погрузился в мир, где были одни ноги. Клетки его мозга превратились в каких-то странных насекомых в форме ног, насекомых, которые ползали по его миру.

Конфузливо смеющиеся женские ноги, переступающие через какой-то предмет. Предсмертные ноги, испуганные и как будто одеревеневшие. Ноги лошади, растущие из худой промежности. Напружиненные ноги, в которых затаилась страшная сила, – тупые и толстые, сработанные словно из жира освежеванного кита. Вытянутые ночные ноги нищего калеки. Скрюченные ноги младенца, только что вступившие на путь, начинающийся между ног матери. Усталые, как сама жизнь, ноги служащего, бредущие домой после получки. Ноги, переходящие вброд реку и омытые от ступней до бедер чистой водой. Решительные, как отутюженная складка на тонких брюках, ноги, ищущие любви. Недоуменные ноги девочки: еще вчера они косолапили своими повернутыми друг к другу ступнями, а теперь они хотят, чтобы твое лицо улыбалось им с нежностью. Ноги, по ляжкам которых бьет тяжелый кошелек в кармане. Злобно смеются ноги бывалой женщины, а на лице – приветливая улыбка. Ноги дома – босые и покрытые застывшим по́том. Соблазнительные ножки актриски – вчера они принадлежали преступнице, а сегодня – праведнице. Ноги певца на высоких каблуках поют о брошенной ими женщине. Ноги, полагающие, что грусть – тяжела, а радость – легка. Ноги спортсмена, ноги поэта, ноги ростовщика, ноги аристократки, ноги пловчихи, ноги студента. Ноги, ноги, ноги…

И вот, наконец, ноги его жены.

На переломе от зимы к весне его мучили боли в коленях. Правую ногу пришлось ампутировать. Вот почему и преследовали его на больничной койке эти видения. Вот почему и полюбил он эту кофейню, откуда он мог обозревать оживленную улицу. Веранда служила для него подобием подзорной трубы. С жадностью наблюдал он мостовую, по которой, сменяя друг друга, шествовали здоровые пары ног. Их мерная поступь завораживала его.

– Я впервые понял, что это значит – жить без ноги. Как хорошо в начале лета… Я так хочу выписаться из больницы и попасть в наше кафе именно в это время, – говорил он жене, глядя на белые цветы магнолии. – Сама подумай: лучшее время для ног – это начало лета.