Этот пепел передавался в моей семье в течение многих поколений. Я помню, как мать давала мне его вместе с водой. Наверное, поэтому мы с моей девочкой так боимся грома», – заключил тесть.

«И вы давали снадобье девочке тоже?» – спросил я, называя вслед за ним свою жену «девочкой».

«Нет, про нее я совершенно забыл. Но если твой отец сочтет нужным, я немедленно пришлю ему бандерольку с пеплом».

И вот мы переселились в наш новехонький загородный дом. И тут из-за такого же новехонького и еще покрытого белым покрывалом шкафа один за другим выскочили четыре верещащих сверчка… Моя жена выглядела свежей, как лилия в начале лета. Потом раздался страшный удар грома – будто лето задумало покончить жизнь самоубийством. И вот я уже заключил жену в объятия. Через ее кожу я ощутил в ней материнство. И кто посмел бы сказать, что я не превращусь в пепел, обнимая этот мягкий и теплый могильный камень?

Сверкнула молния. Над крышей раздался удар грома, грозивший превратить наше брачное ложе в усыпальницу.

«Задерни занавеску!»

Дом

Слепота, о которой я повествую, совсем не обязательно означает, что человек был слеп глазами…

Он держал свою слепую жену за руку. Они поднимались на гору, чтобы посмотреть дом, который собирались снять.

– Какой странный звук…

– Это ветер раскачивает бамбук.

– Да, я так давно не выходила из дому. Совсем забыла, как это бывает. Лестница на второй этаж у нас такая узкая. Когда мы туда только переехали, я никак не могла к ней привыкнуть. Только я успела запомнить, как там все устроено, как ты сказал, что надо идти смотреть новый дом. Слепой знает свой дом на ощупь, он становится частью тела, срастается с ним. Для зрячего дом – это склеп, а слепой знает его тепло. А теперь я снова должна стукаться о стены и цепляться за пороги?

Он отпустил руку жены и открыл белые ворота.

– Здесь темно. Похоже, что деревья заслоняют солнце. Зимой здесь будет холодно.

– Да, это европейский дом. И стены, и окна здесь какие-то мрачноватые. Здесь, наверное, жил немец. Вот и табличка. «Лидерман».

Открыв входную дверь, он отшатнулся – будто нестерпимый свет ударил его по глазам.

– Ух, как здесь светло! Замечательно! Когда на дворе настанет ночь, здесь все равно будет светло.

Они были окружены лимонными и охряными полосами плотных обоев, такими же яркими, что и красно-белые куски драпировки, которыми окружают место синтоистского богослужения. Занавески на окнах были густо-малиновыми – они били в глаза, словно лампы.

– Здесь стоит диван, здесь – камин, стол со стульями, комод, лампа… Полная меблировка! Ты только посмотри!

Он взволнованно и неловко усадил жену на диван. Она едва не упала. При этом жена неуклюже взмахнула руками – словно человек, который в первый раз встал на коньки. Тело ее закачалось на пружинах.

– Даже пианино есть!

Он снова схватил ее за руку. Она села за небольшое пианино, стоявшее возле камина. Робко тронула клавиши.

– Играет!

Жена стала наигрывать детскую песенку. Наверное, она заучила ее, еще когда была маленькой и зрячей.

Муж прошел в кабинет с огромным столом. Рядом оказалась спальня с широкой кроватью. Соломенный матрас был покрыт грубым одеялом в красных и белых продольных полосах.